- Да идите к черту со своим словом! Какие-то дурацкие предложения, предупреждения, намеки! Все это меня не интересует, вы поняли?
- Жаль... Мой доверитель будет разочарован...
- Мне жаль чего-то другого: вас! Вы слишком молоды, чтобы позволять впутывать себя в деяния, которые уничтожают не только людей, но и государства!
Туркулл поднялся со стула, чувствуя, что ег охватывает злость на этого итальянского щеголя, который ему понравился с момента риторического вмешательства во время забавыв предсказания, больше того, он даже был ему за то благодарен, и который сейчас поучал его наглым тоном, считая сопляком.
- Я сам решаю, для чего я слишком молод, а для чего – нет!
- Верно, только я советовал принимать решения более разумно. Какого черта вы занимаетесь разноской писем, которые способны принести вам несчастье? Уж лучше разносите любовные письма и играйтесь в Аполлона, подсказывающего дамам, как выбрать мужа или же избавиться от него, у вас это замечательно выходит. Политика же – это громадное дерьмо, которое разливается во все стороны, не важно, что мы сделаем. Давайте оставим ее старцам. Вмешиваться в нее смолоду означает напрасно потратить наилучший кусок жизни будто в монастыре, в то время как молодость – она одна и предлагает нам столько цветов, которые можно сорвать. Будучи в вашем возрасте, я занимался исключительно женщинами, что принесло мне пользу. Только лишь благодаря их помощи можно завоевать мир, если речь для вас идет об этом.
- Благодарю за совет, не воспользуюсь. Именно потому, чтобы не навлечь на себя бед.
- Ну вот, король не ошибся, утверждая, будто бы его паж философ. Так это женщины беда всего мира?
- А разве это не так?
- Да, они несчастье, да еще и какое. А теперь подумайте, если только будете способны, что это мы превратили их в блядей. С самого начала. И теперь они стали рабынями-курвами. А знаешь, что делает раб? Плюет в супницу своего хозяина. Они покоренное племя, и теперь мстят. Мстят своим блядством. Они способны тебя и любого превратить в половую тряпку. Они отберут у тебя достоинство, самого стойкого отбросят, будто дохлого кота. А еще лучше у них получается, когда все это они творят своим приличием, подбитым блядством. Тогда ты можешь забыть о себе. Тебя уже нет. Это мы виноваты. Подумай об этом, если только способен думать, говнюк!
Туркулл подскочил к итальянцу, подняв сжатую в кулак ладонь, но, видя, что итальянец никак не собирается защищаться или увертываться, сдержался, опустил руку и сказал:
- Мы квиты, итальянец. Ты помог мне, когда я был обезьяной, переодетой в Аполлона, ради забавы придворных блядюшек, потому сейчас я тебе прощаю. Но с этого момента уже не пробуй оскорбить меня хотя бы раз, потому что прибью тебя, словно таракана!
Казанова усмехнулся и произнес тоном, в котором было как бы предложение к согласию:
- Siamo tutti papagalii, scimie e bicci cornuti[44].
Туркулл, услышав последнее слово, побледнел, но Казанова не дал ему времени на раздумья: является ли это очередным оскорблением:
- Давайте не будем расставаться в ненависти, ибо если мы, враги Томатиса, начнем грызться между собой, он только воспользуется этим. Хорошо знать, что его ожидает двойная месть... Если же речь идет о женщинах, то поверь мне, в этом я разбираюсь как мало кто, а ты только начинаешь учиться. А наука эта никогда не бывает безболезненной, так что нечего стыдиться... Ты был к ней добр, ведь правда? И что с того? Они не любят за добро, любят, несмотря на зло. Ты способен быть злым?... А это не так легко, как может показаться. Ты не мог прибавить той соли, а большинство из них без нее старается побыстрее сменить блюдо. Так что Томатису вовсе не было сложно забрать ее у тебя.
- Мне не хочется говорить об этом, господин де Сейнгальт. Пойду...
- Успехов. И прошу передать автору данного письма, что я для него не представляю угрозы, помимо Томатиса я никому не заступлю дороги, так что обо мне пускай он забудет.
- Передам.
Туркулл остановился за первым же углом и выглянул, проверяя, не следит ли за ним слуга или сам Казанова. Только двери дома не открылись, так что через несколько минут он и сам пошел дальше. И только лишь после того из ниши на противоположном углу выскочила фигура в капюшоне и поспешила по следу пажа вплоть до Старого Рынка. Тем же самым вечером капитан Имре Воэреш получил рапорты за день от своих "подглядывающих". На визит Туркулла у кавалера де Сейнгальта, за которым его рекомендовал следить Беленьский, он особого внимания не обратил, но рутинно отметил, в какой дом на Рынке прошел королевский паж. Он не сделал бы даже и этого, если бы не информация, что Туркулл проверялся, а не следят ли за ним.. Похоже, что за всем этим скрывался какой-то скандал, наверняка любовный, но Имре помнил, чем научил его маршалок: "В варшавской постели можно найти больше, чем в сотне иных мест".