На этой основе Маркс вырабатывает новые, более высокие и точные критерии оценки действительного места различных мыслителей в новейшей истории общественных наук. Применяя эти новые критерии, он вносит изменения в оценку Прудона и Гегеля.
Возвращаясь к вопросу о власти денег и отчужденном характере потребностей человека при капитализме, Маркс вновь касается роли «хитроумного евнуха промышленности», но на этот раз не столько с моральной, сколько с собственно экономической точки зрения. Этот «евнух» оказывается деловитым, трезвым, экономически мыслящим, прозаически настроенным, просвещенным насчет сущности богатства промышленником. Создавая для жаждущего наслаждений расточителя новые, более широкие возможности и всячески льстя ему своими продуктами, промышленник при этом присваивает единственно полезным образом ту силу, которая ускользает от расточителя, и потому постепенно вытесняет последнего. Необходимым следствием этого оказывается понижение денежного процента.
«Поэтому уменьшение денежного процента, – рассматриваемое Прудоном как упразднение капитала и как тенденция к его социализации, – является непосредственно, наоборот, только симптомом полной победы работающего капитала над расточительным богатством, т.е. симптомом превращения всякой частной собственности в промышленный капитал… Оно является симптомом его завершающегося господства, симптомом завершающегося и потому устремляющегося к своему уничтожению отчуждения. Это вообще – единственный способ, каким существующее утверждает свою противоположность» (18, с. 138 – 139).
Прудон, следовательно, не понял объективной диалектики процесса движения частной собственности в форме капитала. На фоне проявившейся здесь философской и методологической убогости Прудона Марксу с новой стороны открылось значение Гегеля как диалектика. Вот почему он в который уже раз вновь переходит от экономических проблем к философским.
«Величие гегелевской „Феноменологии“ и ее конечного результата – диалектики отрицательности как движущего и порождающего принципа – заключается, следовательно, в том, что Гегель рассматривает самопорождение человека как процесс, рассматривает опредмечивание как распредмечивание, как отчуждение и снятие этого отчуждения, в том, что он, стало быть, ухватывает сущность труда и понимает предметного человека, истинного, потому что действительного, человека как результат его собственного труда» (18, с. 158 – 159).
Итак, полемизируя с Прудоном, молодой Маркс привлек в союзники Гегеля. Причем не отдельный тезис его философии, а всю «Феноменологию духа» в ее позитивном методологическом аспекте: как определенное выражение истории отчужденного человека. Данный подход потребовал от Маркса весьма четко разграничить величие гегелевской диалектики от ее односторонности и ограниченности.
Исходным пунктом этого разграничения для Маркса теперь служит понимание Гегелем роли труда в истории человека. При этом Маркс непосредственно сопоставляет Гегеля с новейшими буржуазными экономистами и приходит к выводу, что первый разделяет как сильные, так и слабые стороны позиции последних. «Гегель стоит на точке зрения современной политической экономии. Он рассматривает труд как сущность, как подтверждающую себя сущность человека; он видит только положительную сторону труда, но не отрицательную. Труд есть для-себя-становление человека в рамках отчуждения, или в качестве отчужденного человека» (18, с. 159).
Маркс имел здесь в виду собственно теоретическую сторону дела и, по-видимому, не знал, что отмеченная им общность имеет вполне эмпирическое происхождение: непосредственно перед созданием «Феноменологии духа» Гегель основательно проштудировал теории английской политической экономии и даже предпринял попытку философски осмыслить результаты промышленной революции в Англии. Выделение положительной и отрицательной сторон труда следует понимать не в обыденном (хорошо и плохо), а в философском значении этих терминов. Положительная сторона труда состоит в том, что именно в нем и благодаря ему человек обретает и развертывает свою человеческую сущность, утверждает эту сущность как реальность. Отрицательная же сторона труда связана с его специфической, отчужденной формой: посредством отчужденного труда человек утверждает свою сущность бесчеловечным образом, т.е. фактически отрицает свою сущность; но это исторически неизбежное отрицание, в свою очередь, чревато новым отрицанием – отрицанием самого отчуждения как такового[73].