– Ты этого не позволишь. – Из груди Лауры вырвалось рыдание. – Я тебя знаю. Ты этого не позволишь.
– В армии мнение человека ничего не значит. Куда тебя определяют, туда ты и идешь. Это тебе не «Уорнер бразерс».
– Обещай мне… Обещай… – Раздался щелчок, потом гудки отбоя. Связь оборвалась. Майкл взглянул на трубку и медленно опустил ее на рычаг.
Он вернулся на кухню и наконец-то приготовил завтрак. Затем отнес в гостиную яичницу с беконом, гренок и густой черный кофе, сел за широкий стол у выходящего на солнечную сторону окна.
По радио транслировали фортепьянный концерт Брамса.
Ел Майкл медленно, намазывая гренок толстым слоем джема, наслаждаясь вкусом яиц, ароматом кофе, гордясь своими кулинарными способностями, с удовольствием слушая чарующую музыку.
Он открыл «Таймс» на театральном разделе.
Сплошь сплетни о каких-то пьесах, каких-то актерах.
Каждое утро театральные страницы «Таймс» повергали его в отчаяние. Сколько же можно читать о несбывшихся мечтах, потерянных деньгах. А постоянная жестокая критика людей его профессии? Поневоле подумаешь, что заниматься следовало совсем другим делом.
Майкл отложил газету, закурил первую за день сигарету, допил кофе и выключил радио. Играли уже Респиги[37], мелодия умерла на полуноте, и в залитой солнечным светом гостиной воцарилась хрустальная тишина. Майкл сидел за столом, курил и мечтательно поглядывал на лоджии соседнего дома, виднеющийся внизу кусочек улицы, на спешащих по ней пешеходов.
Потом он встал, побрился, принял душ и надел старые фланелевые брюки и мягкую синюю рубашку, выцветшую после многих стирок. Большую часть одежды Майкл уже разложил по чемоданам, но в шкафу еще висели два пиджака. Он задумчиво постоял перед шкафом, стараясь решить, какой надеть, и остановил свой выбор на сером пиджаке. Пиджак был старый, вытертый, зато легкий и удобный.
Внизу Майкла ждал автомобиль, только что вымытый в гараже, сверкающий краской и хромом. Майкл завел мотор, нажал кнопку, опускающую верх. Верх опустился плавно и величественно. Майкл, как обычно, с восторгом взирал на это действо.
Он медленно поехал по Пятой авеню. Всякий раз, начиная с того самого дня, когда он впервые сел за руль новенького автомобиля с откидывающимся верхом, Майкл испытывал злорадное наслаждение, проезжая по этой улице в обеденное время и глядя на бесчисленных служащих, мужчин и женщин, которые растекались по кафе и ресторанам. Приятно, знаете ли, чувствовать себя богатым и свободным, эдаким аристократом духа.
Майкл ехал по широкой улице, меж роскошных, сверкающих под солнцем витрин.
Остановив автомобиль у подъезда Кахуна, он отдал ключи швейцару. До возвращения Майкла автомобиль передавался в полное распоряжение Кахуна. Конечно же, напрашивалось более практичное решение – продать автомобиль, но с этой машиной у Майкла было связано очень много радостных воспоминаний: самые веселые дни, проведенные на гражданке, долгие весенние поездки по сельским дорогам, выезды на уик-энды. И Майкл пришел к выводу (суеверия никому не чужды), что эта красивая игрушка для взрослых – тот самый талисман, который будет гарантировать его возвращение с войны.
С сожалением расставшись с автомобилем, Майкл зашагал дальше. До вечера оставалось слишком много времени. Он зашел в аптеку и позвонил Пегги.
– В конце концов, – заявил он, услышав ее голос, – нет закона, запрещающего видеться с тобой дважды в день.
Пегги хохотнула:
– Я проголодаюсь к часу дня.
– Я накормлю тебя ланчем, если тебе этого хочется.
– Именно этого мне и хочется, – подтвердила Пегги, а потом добавила: – Я рада, что ты позвонил. Мне надо сказать тебе что-то очень важное.
– Это хорошо. Сегодня у меня очень серьезный настрой. До встречи.
Улыбаясь, Майкл повесил трубку, вышел на освещенную солнцем улицу и, думая о Пегги, направился к Нижнему Манхэттену, где находилась контора его адвоката. Он знал, о чем хотела поговорить с ним Пегги. Они провели вместе два года, радостных, веселых, запоминающихся, омраченных лишь тем, что с каждым днем война надвигалась все ближе и ближе. Речь, конечно же, пойдет о брачном союзе. Но жениться в этот кровавый год, когда в мгновение ока все может кардинально измениться, а о перспективах на будущее лучше не заикаться? Свадьбы и похороны, могилы и вдовы; муж-солдат носит в ранце фотографию жены, тянущую на добрых сто фунтов; холостяк в ночи, в джунглях, полных зловещих шумов, скорбит о том, что не пошел под венец; слепой ветеран вслушивается в шаги прикованной к нему жены…