Все это я говорю тебе только потому, что ты возвращаешься в армию, а я нет. За последние месяцы мне предоставилась возможность хорошенько обдумать эти проблемы, и теперь мне нужны апостолы. После Первой мировой войны раненый ефрейтор поднял Германию с колен и спас ее от поражения. После этой войны Германии, возможно, потребуется раненый лейтенант, чтобы спасти ее от победы. Ты можешь писать мне с фронта, а я, лежа здесь, на больничной койке, в ожидании, когда мне залечат лицо, буду знать, что мои усилия не пропали зря. Я моложе тебя по возрасту, но гораздо старше по уму, потому что с пятнадцати лет я целенаправленно шел к поставленной цели. Ты же плыл по течению, менял убеждения, поддавался сентиментальности и в результате так и не переступил черты, отделяющей юношу от мужчины. В современном мире человеком разумным может считаться только тот, кто научился сразу и без колебаний доводить любое дело до логического завершения. Мне это уже под силу, тебе еще нет, и если ты этому не научишься, то так и останешься ребенком среди взрослых.
Убийство – объективная необходимость, смерть не измерить критериями добра и зла, она выше этого. Я могу убить девятнадцатилетнего лейтенанта, два месяца назад учившегося в Оксфорде, и оставить три дюжины немцев умирать на холме, исходя исключительно из этих принципов, потому что они верны. Каждый отдает все, что может, и тридцать семь человек умерли в конкретном месте и в конкретное время, ибо я счел, что так надо, что без этого не обойтись. А оплакивать их я стану лишь в одном случае: если за мной будут наблюдать люди, которых мои слезы могут вдохновить на смерть.
Если тебе кажется, что я восхищаюсь немецким солдатом, ты ошибаешься. Он превосходит других солдат, так как способен выдержать большие нагрузки. Его можно многому научить, поскольку он напрочь лишен воображения. Немецкому солдату, конечно, внушают, что он очень храбрый, те же слова говорят солдатам в любой армии мира, но в случае победы солдат не получит больше пива, а муштровать его будут никак не меньше, но, к счастью, он ничего этого не знает. В конечном счете армия есть произведение ее численности на мастерство командиров. Так говорил Клаузевиц, и вот в этом жизнь подтвердила его правоту. Немецкий солдат не может записать в свой актив ни то, что таких же, как он, еще десять миллионов, ни то, что руководят им самые одаренные люди Европы. Первое определил уровень рождаемости в Центральной Европе, второе – его величество Случай и честолюбие тысяч людей.
Немецкому солдату очень повезло, что в этот судьбоносный момент, когда маятник истории может качнуться и в ту, и в другую сторону, им руководят люди с толикой безумия. Гитлер впадает в истерику перед картами, развешанными в его ставке в Берхтесгадене, Геринга вытащили из клиники для наркоманов в Швеции. Рем, Розенберг, все остальные… Старина Фрейд потирал бы руки от удовольствия, если б, выглянув из своего венского кабинета, увидел, что все они ожидают в приемной. Только безумец с его иррациональным взглядом на окружающий мир мог осознать, что одного лишь обещания узаконить погромы хватит для того, чтобы за десять лет построить империю. В конце концов, евреев убивали двадцать веков без какого-либо ощутимого результата. Нас ведут против нормальных, благоразумных людей, которые не способны отойти от установленных правил, даже если б их почки лопнули от напряжения. Нами управляют люди, одурманенные парами опиума, и невнятно бормочущие ефрейторы, которые набирались военных знаний двадцать пять лет назад в Пассенделе[46], подавая в окопе чай смертельно уставшему капитану. Как мы можем потерпеть поражение?
Будь я эпилептиком, страдай от амнезии или паранойи, я бы питал больше надежд на успех в Европе и еще лучше служил бы своей стране…
Седовласый врач в чине полковника выглядел лет на семьдесят. Мешки под глазами, щеки в багровых прожилках, трясущиеся руки, которыми он ощупывал колено Кристиана. От врача пахло коньяком, а его маленькие, слезящиеся глазки подозрительно всматривались в рубцы на ноге Кристиана и в его лицо в поисках признаков симуляции и обмана. За последние тридцать лет врач навидался и первого, и второго, осматривая выздоравливающих солдат армии кайзера, армии социал-демократов, армии Третьего Рейха. Все эти тридцать лет, думал Кристиан, неизменным оставался лишь запах изо рта врача. Генералы менялись, сержанты умирали, один набор философских взглядов уступал место другому, но от врача все так же веяло ароматом темно-янтарной жидкости, разлитой в бутылки, привезенные из Франции, как и в тот день, когда император Франц-Иосиф, стоя рядом со своим царственным братом в Вене, принимал парад саксонской гвардии, которая выступала в поход на Сербию.