Фантастика, думал Ной. Но это пройдет, пройдет…
Он достал оливкового цвета картонную коробку, в которой держал бумагу, сел на койку и начал писать письмо Хоуп.
«Дорогая моя, я только что закончил уборку. Отполировал девятьсот шестьдесят стекол столь же тщательно, как ювелир шлифует пятидесятикаратный алмаз для любовницы бутлегера. Я не знаю, смогу ли я противостоять в бою немецкому пехотинцу или японскому матросу, но с армией окон я готов потягаться в любое время…»
– Евреи не виноваты в том, что они умнее других, – громко и отчетливо заявил кто-то из картежников. – Поэтому их так мало в армии. Поэтому они зарабатывают столько денег. Я их не виню. Будь у меня столько же ума, я бы тоже сюда не попал. Я бы сидел в роскошном «люксе» вашингтонского отеля и считал денежки, которые катятся в мой карман.
В казарме повисла тишина. Ной знал, что все картежники смотрят на него, но не повернулся к ним, продолжая писать.
«Мы также совершаем марш-броски. В гору и под гору, днем и ночью. Я думаю, что армия делится на две части. Одна воюет, вторая марширует и моет окна, и меня приписали ко второй части. Таких натренированных ног, как у меня, не было ни у кого из Аккерманов».
– У евреев огромные инвестиции во Франции и Германии, – заговорил другой картежник. – Им принадлежат все банки и бордели в Берлине и Париже, вот Рузвельт и решил, что мы должны защищать их капиталы. И объявил войну.
«Я прочитал в газете, что это война машин, – писал Ной, – но до сих имел дело только с одной машиной – для выжимания половых тряпок…»
– У них есть международный комитет, – продолжал голос. – Заседает он в Польше, в городе Варшаве, и рассылает приказы по всему миру: покупаем это, продаем то, объявляем войну этой стране, заключаем перемирие с той. Двадцать бородатых стариков раввинов…
– Аккерман, – раздался еще один голос, – ты об этом слышал?
Ной наконец-то повернулся к картежникам. Они прекратили игру и все, усмехаясь, смотрели на него холодно и пренебрежительно.
– Нет, я ничего об этом не слышал.
– Почему бы тебе не составить нам компанию? – с подчеркнутой вежливостью спросил Силичнер. – Мы вот играем в свое удовольствие, опять же ведем интересную беседу.
– Благодарю за приглашение, но я занят.
– Нам вот очень любопытно, – Силичнер, родом из Милуоки, говорил с едва уловимым немецким акцентом, – как вышло, что тебя забрали в армию? Неужели в призывной комиссии не оказалось никого из твоей ложи[47]?
Ной взглянул на лист бумаги, который держал в руке. Не дрожит, с удивлением отметил он. Ну совсем не дрожит.
– А я слышал о еврее, который пошел в армию добровольно, – произнес кто-то еще.
– Не может быть! – воскликнул Силичнер.
– Клянусь Богом. Из него сделали чучело и поставили в музей.
Картежники громко рассмеялись, но в этом смехе чувствовалась фальшь.
– Мне жаль Аккермана, – продолжал Силичнер. – Искренне жаль. Подумать только, какие деньги он мог бы зарабатывать, продавая на черном рынке покрышки и бензин, если бы не попал в пехоту.
«Вроде бы, – твердой рукой писал Ной оставшейся на далеком севере жене, – я не рассказывал тебе о нашем новом сержанте, который прибыл в роту на прошлой неделе. У него нет передних зубов, он шепелявит и говорит, словно новичок, впервые выступающий на собрании команды юношеской лиги…»
– Аккерман!
Ной поднял голову.
У его койки стоял капрал из другой казармы.
– Тебя вызывают в канцелярию роты. Немедленно.
Ной аккуратно положил недописанное письмо в коробку с бумагой и не спеша убрал ее в тумбочку. Он знал, что все, кто не спит, следят за каждым его движением. Когда он проходил мимо картежников, стараясь не сбиться на быстрый шаг, Силичнер не преминул пустить шпильку:
– Ему собираются вручить орден. «Крест Дилэнси-стрит». За то, что он каждый день съедал по селедке.
Вновь все загоготали. Но очень уж фальшиво.
«Я должен постараться это уладить, – думал Ной, выходя в синие сумерки, опустившиеся на лагерь. – Как-нибудь, как-нибудь…»
Уличный воздух показался ему особенно свежим после тяжелого, спертого духа казармы. И тишина пустынных дорожек, пролегающих между низких, длинных зданий, ласкала слух после всех этих разговоров. «Скорее всего, – думал Ной, – в канцелярии мне устроят очередную головомойку». Пусть так, но его радовал короткий отдых, временное перемирие с армией и со всем окружающим миром.