Генералы четко повернулись кругом и, все так же печатая шаг, направились к двери. Сапоги оглушительно стучали по полу, иронично позвякивали шпоры. Тяжелая дверь открылась, генералы вышли. Дверь закрылась. Сержант исчез. Майкл остался один в освещенном свечами зале с единственным стулом, длинным полированным столом, чернильницей, ручкой и желтоватым листом пергамента, на котором стояла его подпись.
– Бросай х…, хватай носки! – ворвался в тишину зала громкий голос. – Подъем! Подъем!
Пронзительные трели свистков зазвучали и в этом старом доме, и в других домах на той же улице. Послышались стоны солдат, тяжело просыпающихся в темноте.
Майкл открыл глаза. Спал он на нижней полке, а потому взгляд его уперся в доски и соломенный матрас над головой. Солдат, занимавший верхнюю койку, спал беспокойно, и каждую ночь на Майкла сыпались пыль и соломенная труха.
Майкл перекинул ноги через край койки, посидел, ощущая горечь во рту, вдыхая ужасные, отвратительные запахи холодного пота и немытого тела, источаемые двадцатью мужчинами, которые спали в одной с ним казарме. Часы показывали половину шестого утра. Окна, которые никогда не открывались, были еще затянуты светомаскировочными шторами.
Дрожа от утреннего холода, Майкл оделся, стараясь не слушать стонов, проклятий и ругательств, которыми армия встречала грядущий день.
Щурясь от света, он надел шинель, спустился вниз по скрипучим лестницам ветхого дома, отданного под казарму рядовых, и вышел в пронизывающую сырость лондонского утра. Вдоль всей улицы солдаты лениво строились на утреннюю поверку. Невдалеке стоял дом, стену которого украшала бронзовая табличка, уведомляющая, что здесь в девятнадцатом столетии жил и творил Уильям Блейк. Интересно, как бы отреагировал Уильям Блейк на утреннее построение? Что подумал бы Уильям Блейк, глядя из окна на толпу сквернословящих, жаждущих промочить горло пивом заокеанских вояк, которые дрожали от холода под аэростатами воздушного заграждения, невидимыми в густом, черном тумане? Что сказал бы Уильям Блейк сержанту, приветствовавшему каждое утро нового дня, который предстояло прожить человечеству на его долгом пути к совершенству, милым сердцу окриком: «Бросай х…, хватай носки»?
– Галани?
– Здесь.
– Абернети?
– Здесь.
– Тэтнолл?
– Здесь.
– Каммергаард?
– Здесь.
– Уайтэкр?
– Здесь.
Уильям Блейк, я здесь. Джон Китс, я здесь. Сэмюэль Тейлор Кольридж, я здесь. Король Георг, я здесь. Генерал Веллингтон, я здесь. Леди Гамильтон[52], я здесь. О, быть в Англии сейчас, когда там есть Уайтэкр[53]. Лоренс Стерн, я здесь. Принц Хол[54], я здесь. Оскар Уайльд, я здесь. С каской, с противогазом, продуктовой карточкой в армейский магазин, с прививкой против столбняка, брюшного тифа, сыпного тифа, любого тифа и ветряной оспы. Проинструктированный, как вести себя в английской семье (еда в дефиците, так что от добавки следует отказываться). Предупрежденный о том, что от саксонских нимф Пиккадилли можно легко подцепить сифилис. Я уже начистил медные пуговицы так, что не стыдно появиться рядом с английским солдатом. Я здесь, Пэдди Файнукейн, сбитый над Ла-Маншем в своем «спитфайре», я здесь, Эйзенхауэр, я здесь, Роммель, я здесь, Монтгомери. Пребываю в полной боевой готовности за своей пишущей машинкой, вооруженный бумагой и копиркой. Я здесь, здесь, здесь, Англия, прибыл сюда через Вашингтон и семнадцатый сборный пункт, через Майами и Пуэрто-Рико, через Тринидад и Гвиану, через Бразилию и остров Вознесения. Я здесь, позади океан, в котором по ночам, словно акулы, всплывают субмарины, чтобы обстрелять самолеты, летящие без огней, в кромешной тьме, на высоте десяти тысяч футов. Здесь творится история, здесь останется мое прошлое, здесь, где среди руин на затемненных улицах слышится до боли знакомый выговор американцев со Среднего Запада, кричащих: «Такси! Такси!» Здесь, сосед мой Уильям Блейк, здесь я, американец, и да поможет нам всем Господь!
– Разойдись!
Майкл вернулся в казарму, заправил свою койку. Затем побрился, протер мокрой тряпкой сортир, взял столовые принадлежности и, позвякивая алюминиевым котелком, побрел по просыпающимся в сером утреннем свете улицам Лондона. Путь его лежал в большой дом из красного кирпича, где в другие времена обитало семейство какого-то графа. Над головой гудели тысячи моторов: «ланкастеры» пролетали над Темзой, возвращаясь с ночных бомбардировок Берлина.
На завтрак дали грейпфрутовый сок, овсянку, яичницу из порошка и толстый, недожаренный кусок бекона, плавающего в собственном жиру. Ну почему, думал Майкл, наворачивая овсянку, почему никто не может научить армейского повара варить кофе? Как можно выполнять свои обязанности, напившись такой отравы?
52
53
Автор перефразирует строки стихотворения английского поэта Браунинга (1854–1926): «О, быть бы в Англии сейчас, в чудесный день апреля…»
54