– Один фунт вас устроит?
– Это все, что у тебя есть?
– Да, сэр.
– Давай. – Минси взял купюру. – Спасибо. Я рад, что ты с нами, Уайтэкр. До тебя здесь был полный бардак. Если б ты еще и выглядел как солдат.
– Буду стараться, сэр.
– Пришли ко мне сержанта Московица. У этого сукина сына всегда полно бабок.
– Слушаюсь, сэр. – Он вышел из кабинета и послал к капитану сержанта Московица.
Вот так проходили его дни в Лондоне зимой 1944 года.
– Смрад моего греха, – изрек король после ухода Полония, – доходит к небу; На мне лежит древнейшее проклятье – Убийство брата[55].
На передних панелях маленьких ящичков, специально установленных для этой цели с обеих сторон сцены, вспыхнули слова «ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА». Мгновением позже завыли сирены, и практически сразу от побережья донесся грохот зениток.
– …Не могу молиться, – продолжал король. – Хотя влечет меня к молитве воля. Сильнейший грех сражает силу слова.
Зенитки грохотали все ближе: самолеты уже достигли пригородов Лондона. Майкл огляделся. Он попал на премьеру. Эту постановку, с новым Гамлетом, ожидали с нетерпением, так что зрители, по меркам военного времени, выглядели просто шикарно. В зале преобладали пожилые леди, которые, похоже, видели всех Гамлетов, начиная с сэра Генри Ирвинга[56]. В ярком свете рампы поблескивали седые волосы и черные вуалетки. Старушки, как и остальные зрители, сидели тихо, не отрывая глаз от короля, который в тревоге и смятении мерил широкими шагами темный зал в Эльсиноре.
– «Прости мне гнусное убийство»? Нет, – громко воззвал король. – Тому не быть! Я все еще владею Всем, что меня к убийству повлекло: Короной, честолюбием, женой.
То был звездный миг короля, и чувствовалось, что артист поработал над этим эпизодом. Еще бы, сцена была в полном его распоряжении, и ему предстояло произнести длинный, звучный монолог. Играл он блестяще. Мятущийся, страдающий, интеллигентный, проклятый за содеянное, он полностью захватил внимание зала, тогда как Гамлет еще томился за кулисами, гадая, убивать ему короля или нет.
Грохот орудий неумолимо приближался к театру. Уже слышался вой моторов немецких самолетов, проносящихся над золоченым куполом. Громче и громче говорил король, донося до зрителей английскую речь трехсотлетней давности, бросая вызов бомбам, моторам, зениткам. Зал замер. Зрители вслушивались в монолог с такими вниманием и любопытством, словно сидели в «Глобусе» на первой постановке новой трагедии Шекспира.
– В испорченном житье на этом свете, – кричал король, – Горсть золота в преступника руке Искупит казнь; постыдною ценою Закона власть нередко подкупали. Но там не так! Обман там не поможет…
Тут заговорила зенитная батарея, расположенная у задней стены театра, где-то неподалеку взорвались две бомбы. Здание содрогнулось.
– …Деянья там в их настоящем виде… – громко произнес актер, ни на секунду не забывая, что он на сцене: руки грациозно двигались, говорить он старался с расстановкой, укладывая фразы между выстрелами зениток. – …И сами мы должны… – Король прибавил темпа, воспользовавшись коротким затишьем: должно быть, зенитчики перезаряжали орудия. – Разоблачать Своих грехов преступную природу… – Но тут где-то рядом заревели реактивные установки, жуткий посвист которых напоминал звук падающих бомб, и король замолчал, прохаживаясь по сцене, дожидаясь следующего затишья. Дождался.
– Итак, что остается мне? Подумать, Раскаянье что может совершить?
Тут его голос потонул в страшном грохоте, а театр вновь затрясло.
Бедняга, думал Майкл, вспоминая премьеры, на которых ему довелось присутствовать; бедняга, такая роль, возможно, она – венец его карьеры после долгих лет ожидания. Как он, должно быть, ненавидит немцев!
– …О горе мне! – выплыло из треска и рева. – О грудь, чернее смерти!
Самолеты пронеслись над головой. Зенитная батарея у театра послала в раскалывающееся от грохота небо последний стальной привет. Эстафету перехватили другие зенитные батареи, в Хэмпстеде. На фоне удаляющейся стрельбы, теперь уже напоминавшей барабанную дробь на происходящих на соседней улице генеральских похоронах, король продолжил, медленно, сдержанно, с величием, доступным только актеру.
– Душа в борьбе за светлую свободу Еще тесней закована в цепях. Спасите, ангелы! – декламировал он в блаженной тишине. – Колени, гнитесь! Стальная грудь, смягчись, как грудь ребенка! Быть может, вновь все будет хорошо!