Он преклонил колени перед алтарем, и появился Гамлет, изящный и мрачный, затянутый в черное трико. Майкл снова огляделся. Спокойные лица, взгляды, устремленные на сцену. И пожилые леди, и военные сидели не шевелясь.
«Я вас люблю, – хотелось крикнуть Майклу, – я вас всех люблю! Вы самые лучшие, самые храбрые и самые глупые люди на земле, и за вас я с радостью отдам жизнь».
Слезы покатились по щекам Майкла, когда он вновь взглянул на сцену, где Гамлет, раздираемый сомнениями, убирал меч в ножны, не желая убивать своего дядю во время молитвы.
Где-то далеко одинокая зенитка отсалютовала затихающему небу. Наверное, решил Майкл, одна из женских батарей, припозднившаяся, но по-женски желающая показать свою решительность.
Лондон горел, когда Майкл вышел из театра и направился к Гайд-парку. Небо мерцало, тут и там в низких облаках отражалось оранжевое зарево пожаров. Гамлет уже умер. Вот сердце благородное угасло! – уже воскликнул Горацио. – Покойной ночи, милый принц! Спи мирно Под светлых ангелов небесный хор! – произнес Горацио свои последние слова о делах бесчеловечных и кровавых, случайных карах, негаданных убийствах.
Занавес медленно опускался, и на сцену несли цветы для Офелии и других артистов, а в этот момент последние подбитые немецкие самолеты падали над Дувром и последние англичане – жертвы бомбардировки умирали в своих пылающих домах.
На Пиккадилли батальоны проституток подсвечивали фонариками лица проходящих мужчин и, хрипло смеясь, зазывали: «Эй, янки, два фунта, янки».
Майкл, медленно пробираясь сквозь толпу проституток, солдат, военных полицейских, думал о Гамлете, обратившемся к Фортинбрасу и его людям со словами:
«Вот так мы смеемся над невидимым исходом, – мысленно улыбнулся Майкл, глядя на солдат, торгующихся с проститутками. – Что за жалкая, сомнительная усмешка! Мы отдаем все, что смертно и неверно, за нечто большее, чем скорлупка, но как отличаются от Фортинбраса и его двадцати тысяч воинов реальные, настоящие солдаты! Да, Шекспир преувеличивал. Скорее всего ни одна армия, даже армия старины Фортинбраса, вернувшаяся с польских войн, не может быть такой воинственной и смелой духом, как изволил написать драматург. Слова, конечно, красивые, и они в точности соответствовали тому деликатному положению, в которое попал Гамлет, но Шекспир, выводя их на бумаге, наверняка знал, что это ложь. Нам никогда не узнать, что думал рядовой первого класса пехоты Фортинбраса о своем изящном и нежном принце, его духе, объятом дивным честолюбием. Любопытная получилась бы сцена… Двадцать тысяч человек, которые ради прихоти и вздорной славы идут в могилу, как в постель. Ой ли? Но здесь-то, – думал Майкл, – могилы уготованы не двадцати тысячам, а гораздо большему числу солдат, может, и мне самому, хотя, возможно, за триста лет прихоть и вздорная слава несколько утратили свою притягательность. И все же мы идем, идем. Пусть и без той запечатленной в высокопарном слоге величавой решимости, которой восхищался человек в черном трико, но идем. И описывать наши телодвижения уместнее корявой прозой, юридическим языком, столь непонятным для обычных людей. Решение будет вынесено скорее всего не в нашу пользу, гражданским судом, который нам не враг, но и не друг, приговор зачитает довольно-таки честный судья, основываясь на мнении присяжных, избранных по большей части не из нашей среды, взявшихся за дело, не подпадающее под их юрисдикцию. «Идите, – говорят они, – и пусть кто-то из вас погибнет. У нас есть на то свои резоны». Мы не очень-то им доверяем, но и не слишком сомневаемся в их правоте, а потому идем. «Идите, и пусть кто-то из вас погибнет. Мир не станет лучше после того, как вы покончите с этим делом, но, возможно, он не станет и хуже». Где же Фортинбрас, который, взмахнув плюмажем и приняв благородную позу, облачит эту идею в ласкающие слух словеса? N’existe pas[57], как говорят французы. Весь вышел. Нет его в Америке, нет в Англии, тихонько сидит он во Франции, молча усмехается в России. Исчез Фортинбрас с лица земли. Черчилль попытался вернуть его, но на поверку голос его обернулся теми же призывами к войне, что отзвучали три года назад. Насмешка над невидимым исходом переродилась в наши дни в скептическую гримасу. Это война кислой ухмылки, – думал Майкл, – однако в ней погибнет столько людей, что даже самый кровожадный зритель театра «Глобус» начала семнадцатого века, и тот скажет: “Достаточно!”».