Но если хочешь, чтобы потом к тебе прислушивались, право это надобно заработать уже сейчас. Нельзя всю войну просидеть за баранкой джипа полковника Управления гражданской администрации. Право говорить получат только те, кто вернется с переднего края, на своей шкуре испытав все ужасы войны. Только они заплатят за это право и будут знать, что отныне и до скончания их дней оно останется за ними…
Завтра надо попросить Павона о переводе, засыпая, подумал Майкл, надо обязательно попросить. И завтра же надо написать письмо Маргарет, она должна знать, она должна готовиться…
Зенитки замолчали, самолеты легли на обратный курс, к немецким позициям. Майкл сдвинул вещмешок с груди, убрал каску с нижней части живота. Господи, думал он, Господи, когда же это кончится?
И тут же под брезент сунулся часовой, на место которого заступал Майкл, и дернул его за ногу:
– Поднимайся, Уайтэкр. Пора на прогулку.
– Иду, иду, – ответил Майкл, сбрасывая одеяла. Дрожа от холода, он надел ботинки. Потом натянул куртку, подхватил с земли карабин и, по-прежнему дрожа всем телом, вылез в ночь. Небо затянуло низкими облаками, моросил противный мелкий дождь. Майкл опять нырнул под брезент, достал дождевик и надел его. Подойдя к часовому, который, прислонившись к джипу, беседовал с напарником, он сказал: – Я готов, можешь идти спать.
Майкл привалился к джипу рядом с часовым, что оставался на посту. Дрожь не уходила, Майкл чувствовал, как капли дождя просачиваются за воротник и катятся по лицу. Вглядываясь в холодную, мокрую тьму, он вспомнил женщин, о которых так хорошо думалось во время налета, вспомнил Маргарет и попытался сочинить ей письмо, такое трогательное, такое нежное и полное любви, чтобы она сразу поняла, как они нужны друг другу, и ждала его возвращения в печальный и хаотический мир послевоенной Америки.
– Эй, Уайтэкр, – обратился к нему другой часовой, Лерой Кейн, уже час как заступивший на пост, – нет ли у тебя чего-нибудь выпить?
– К сожалению, ничего нет, – ответил Майкл и чуть отодвинулся.
Кейна, болтуна и попрошайку, Майкл недолюбливал. Мало того, по всеобщему убеждению, от этого парня следовало держаться подальше, потому что он приносил несчастье. В первой же операции в Нормандии, в которой Кейн принял участие, их джип попал под пулеметный огонь. Одного человека убили, двое получили тяжелые ранения, а Кейн отделался легким испугом.
– А хоть аспирин есть? – не унимался Кейн. – Голова просто раскалывается.
– Подожди. – Майкл нырнул под брезент в свой окопчик, вернулся с коробочкой аспирина и передал ее Кейну.
Тот высыпал на ладонь шесть таблеток и бросил их в рот. Майкл наблюдал за ним, чувствуя, как губы кривит гримаса отвращения.
– Обойдешься без воды? – полюбопытствовал Майкл.
– А зачем она? – пожал плечами Кейн, высокий, сухощавый мужчина лет тридцати. В прошлую войну его старшего брата наградили Почетной медалью конгресса[79], и Кейн, желая поддержать честь семьи, изображал из себя бывалого вояку.
Кейн отдал Майклу коробочку.
– Жутко болит голова. Это все от запора. Пять дней не могу опорожнить кишечник.
«Давно уже, – подумал Майкл, – наверное, с Форт-Дикса, я не слышал столь деликатного определения этого физиологического процесса. Не могу просраться – оно понятнее». Медленным шагом Майкл двинулся вдоль ряда палаток, поставленных по краю поля, надеясь, что Кейн за ним не последует. Но по шуршанию травы под ботинками Кейна он понял, что эти надежды тщетны.
– А ведь не так давно я не мог пожаловаться на пищеварение. – Голос Кейна переполняла печаль. – До того как женился.
В молчании они дошли до последней палатки и офицерского сортира, повернули, зашагали обратно.
– Жена меня подавляла, – продолжал жаловаться Кейн. – К тому же она настояла на том, чтобы мы сразу завели троих детей. Ты, наверное, подумаешь, что женщина, которая так хотела детей, не могла быть фригидной, а вот моя жена была. Она не позволяла мне прикоснуться к ней. После свадьбы меня заперло на шесть недель, с тех пор и мучаюсь. Ты женат, Уайтэкр?
– Разведен.
– Я бы тоже развелся, если б мог себе это позволить, – вздохнул Кейн. – Она загубила мою жизнь. Я хотел стать писателем. Среди твоих знакомых много писателей?
– Пара-тройка наберется.
– С тремя детьми особо не попишешь. – В голосе Кейна звучала горечь. – Она сразу заманила меня в западню. А когда началась война, ты и представить себе не можешь, на какие мне пришлось пойти ухищрения, чтобы она разрешила мне выполнить свой гражданский долг. У меня же боевая семья, мой брат… Я говорил тебе, за что ему дали медаль?