– Да, – коротко ответил Майкл.
– За одно утро он убил одиннадцать немцев. Одиннадцать! – В голосе Кейна смешивались сожаление и восхищение. – Я хотел пойти в воздушно-десантные войска, но моя жена устроила такую истерику. Все это звенья одной цепи: фригидность, неуважение, страх, истерия. И посмотри, к чему это привело. Павон меня ненавидит. Не берет ни в одну из своих поездок. Ты ведь сегодня был на фронте, так?
– Да.
– А хочешь знать, чем занимался сегодня я? – спросил брат кавалера Почетной медали конгресса. – Печатал на машинке всякие списки. В пяти экземплярах. Списки награжденных, больных, поставленных на довольствие. Я рад, что моего брата уже нет в живых, честное слово, рад.
Они неспешно вышагивали под дождем, держа карабины стволом вниз; вода с касок капала на дождевики.
– Вот что я тебе скажу, – продолжал Кейн. – Две недели назад, когда немцы едва не прорвали фронт, пошли разговоры, что и нас отправят на передовую. Так вот, я молился о том, чтобы они прорвали фронт. Молился. Тогда бы и нам довелось сразиться с врагом.
– Ты просто идиот! – вырвалось у Майкла.
– Я мог бы стать образцовым солдатом. – Кейн рыгнул. – Лучшим из лучших. Я это знаю. Посмотри на моего брата. Мы – родные братья, пусть он и на двадцать лет старше. Павон это знает. Потому-то и получает особое удовольствие, держа меня за пишущей машинкой, тогда как на задания едут другие.
– Если б ты получил пулю в свою дурную башку, тебе бы это только пошло на пользу, – заметил Майкл.
– Мне это без разницы, – сухо ответил Кейн. – Наплевать. Если меня и убьют, я жалеть об этом не стану.
Майкл попытался разглядеть лицо Кейна, но его скрывала темнота. Майкл искренне пожалел этого мучающегося запором, преследуемого тенью героического брата человека, которому к тому же досталась фригидная жена.
– Мне следовало поступить в офицерскую школу. – Кейн никак не мог выговориться. – Из меня получился бы отличный офицер. Я бы уже командовал ротой, и я уверен, что на моей груди сверкала бы «Серебряная звезда»[80]… – Они шли под деревьями, поникшими под дождем, а словесный поток все не иссякал. – Я себя знаю. Из меня вышел бы доблестный офицер.
Вот тут Майкл не мог не улыбнуться. Так уж получилось, что за всю войну он ни разу не слышал этого слова, если, конечно, не считать приказов о награждении и газетных сводок. Определение «доблестный» никак не соотносилось с этой войной, и только недоделок вроде Кейна мог произносить это слово с такой теплотой, искренне веря в его значимость и реальность.
– Доблестный, – повторил Кейн. – Я бы показал, какой я на самом деле. Я бы вернулся в Лондон с орденскими ленточками на груди, и все женщины были бы моими. Рядовые у них успехом не пользуются. Это я знаю по себе.
Улыбка Майкла стала шире от мыслей обо всех тех рядовых, кому удалось добиться расположения английских дам. Он был уверен, что Кейн, даже увешанный орденами всего мира и с генеральскими звездами на погонах, встречал бы в барах и спальнях исключительно фригидных женщин.
– Моя жена это тоже знала. Потому-то и отговорила меня идти в офицеры. Она все заранее рассчитала, а я слишком поздно, уже в Европе, разгадал ее коварный замысел.
Разговор с Кейном все больше нравился Майклу, ему уже хотелось поблагодарить этого человека за то, что отвлек его от собственных мыслей.
– А как выглядит твоя жена? – не без злорадства спросил Майкл.
– Завтра покажу тебе ее фотографию, – пообещал Кейн. – Красотка. Отличная фигура. По виду самая любящая жена в мире. Если кто-то рядом, она всегда улыбается, смеется. Но едва закрывается дверь и мы остаемся вдвоем, превращается в айсберг. Они обманывают нас, – в дождливой тьме скорбел Кейн о мужской доле, – завлекают, заманивают, не дают опомниться, вяжут по рукам и ногам… Кроме того, – никак не мог остановиться он, – жена забирает все мои деньги. Мне здесь очень плохо, потому что я сижу на заднице и вспоминаю все то, что она со мной вытворяла. Я уже боюсь, что сойду с ума. Послушай, Уайтэкр, – в голосе Кейна зазвучала мольба, – ты с Павоном в хороших отношениях, он тебя любит, скажи ему про меня пару слов, а?
– И что ему сказать?
– Пусть разрешит мне перейти в пехоту. – И этот хочет того же, подумал Майкл, но по каким причинам! – Или пусть берет меня на задания. Я же тот человек, который ему нужен. Я не боюсь смерти, нервы у меня стальные. Когда наш джип попал под пулеметный обстрел и остальные были убиты или ранены, я сохранял полнейшее хладнокровие, словно сидел в кино и смотрел на экран. Именно такой человек и должен быть рядом с Павоном…