Недомерок в шляпе медленно обошел автомобиль, время от времени осторожно похлопывая по корпусу.
– Годится, – сказал он по-французски и нырнул в маленькую конторку, за окном которой и горела единственная лампа.
– Я продал ему автомобиль, – прошептал Брандт, – за семьдесят пять тысяч франков. – Он помахал банкнотами перед лицом Кристиана. Разглядеть деньги Кристиану не удалось, но он услышал характерный шелест. – В последующие несколько недель они нам пригодятся. Давай достанем наши вещи. Дальше пойдем пешком.
Семьдесят пять тысяч франков, с восхищением думал Кристиан, помогая Брандту выгружать хлеб, окорока, сыр, кальвадос. Этот человек в воде не утонет и в огне не сгорит. У него же друзья и знакомые по всему свету, готовые по первому зову прийти на помощь.
Мужчина в фетровой шляпе вернулся с двумя джутовыми мешками. Кристиан и Брандт загрузили в них свои пожитки. Француз бесстрастно наблюдал за ними, не изъявляя ни малейшего желания им помочь. Когда они все сложили, коротышка первым спустился по лестнице, открыл дверь.
– Au revoir, Monsieur Brandt[83], – сухо и безучастно произнес он. – Надеюсь, в Париже вам понравится. – В его голосе слышались и тонкая насмешка, и предупреждение.
Кристиану ужасно хотелось схватить француза за шиворот, вытащить на свет и хорошенько разглядеть его лицо. Но Брандт уже нервно тянул его за руку. И Кристиан позволил вывести себя на улицу. Дверь закрылась, щелкнул замок.
– Нам сюда. – Брандт пошел первым, взвалив мешок на плечо. – Идти недалеко.
Кристиан последовал за ним по темной улице. Он решил, что позже спросит Брандта о том, какие у него отношения с этим французом в фетровой шляпе и зачем тому понадобился автомобиль. Сейчас же он слишком устал для вопросов, да и Брандту не терпелось как можно быстрее добраться до квартиры Симоны.
Через две минуты Брандт остановился у подъезда четырехэтажного дома с зашторенной стеклянной дверью и нажал кнопку звонка. По пути им не встретилось ни души.
Прошло много времени, прежде чем дверь приоткрылась на крохотную щелочку. Брандт что-то прошептал, Кристиан услышал скрипучий старушечий голос, поначалу очень недовольный, но ставший теплым и приветливым, как только консьержка поняла, с кем имеет дело. Звякнула цепочка, дверь распахнулась. Следом за Брандтом Кристиан переступил порог, миновал кутающуюся в платок консьержку и начал подниматься по ступеням. Брандт знает, в какие двери надо стучать, подумал Кристиан, и что следует сказать, если хочешь, чтобы они открылись. Должно быть, консьержка нажала на выключатель, потому что вдруг вспыхнули лампы. Кристиан увидел, что лестница чистенькая, мраморная, то есть Брандт привел его в респектабельный буржуазный дом, где могли жить вице-президенты компаний да высокопоставленные чиновники государственных учреждений.
Двадцать секунд спустя лампы погасли. Какое-то время они поднимались в темноте. «Шмайсер» Кристиана, висевший у него на плече, с металлическим звуком ударился о стену.
– Тише, – прошептал Брандт. – Осторожнее.
На следующей лестничной площадке он нажал на какую-то кнопку, и свет зажегся еще на двадцать секунд, следуя нормам французской бережливости.
Они поднялись на верхний этаж, и Брандт легонько постучал в дверь, которая тотчас же открылась, словно в этой квартире с нетерпением ждали прихода гостей. Полоса света, вырвавшаяся из-за двери, осветила женщину в длинном халате. Эта женщина бросилась Брандту на грудь и зарыдала. Сквозь всхлипывания до Кристиана донеслись слова: «Ты вернулся, дорогой, наконец-то ты вернулся…»
Кристиан, придерживая автомат, смущенно прижался к стене, наблюдая, как двое людей по-домашнему, по-семейному обнимаются у него на глазах. В этом объятии Кристиану виделась скорее не страсть, а безмерное чувство облегчения, простое, будничное, трогательное, глубоко личное, касающееся только их и никого больше. Ему оставалось лишь сожалеть, что он стал невольным свидетелем встречи этих двух нежно любящих друг друга мужчины и женщины.
Наконец, смеясь сквозь слезы, Симона оторвалась от своего возлюбленного. Отбросив одной рукой назад длинные волосы, а другой рукой крепко ухватившись за Брандта, чтобы окончательно убедиться, что он – реальность, а не видение, готовое исчезнуть в следующее мгновение, Симона повернулась к Кристиану и произнесла мягким, нежным голоском: