– И как оно там? – нервно спросил Спеер, симпатичный блондин со светло-синими глазами. При взгляде на него в воображении возникала длинная череда гувернанток, тетушек и более дальних родственниц, которые по субботам водили его на концерты Кусевицкого[89]. – Каково служить в пехоте?
– В пехоте все одно и то же, – ответил Кренек. – Ты топаешь пехом, топаешь и снова топаешь.
– Слушай, я серьезно. Что там с тобой делают? Отправляют в часть и тут же посылают в бой?
– Если ты хочешь знать, подготавливают ли тебя к тому, с чем ты можешь столкнуться на поле боя, то ответ однозначный – нет. Во всяком случае, в Первой дивизии.
– А ты? – спросил Спеер Майкла. – В какой дивизии воевал ты?
Майкл подошел к своей койке, тяжело опустился на нее.
– Я не воевал на фронте. Служил в Управлении гражданской администрации.
– Управление гражданской администрации, – повторил Спеер. – Именно туда им и следует меня направить.
– В Управлении гражданской администрации? – удивленно переспросил Кренек. – Как ты мог получить там «Пурпурное сердце»?
– В Париже угодил под такси. Отделался переломом левой ноги.
– В Первой дивизии «Пурпурное сердце» за такое не дают! – гордо воскликнул Кренек.
– Я лежал в палате с двадцатью другими парнями, – пояснил Майкл. – Однажды приехал какой-то полковник и вручил всем по медали.
– Между прочим, пять баллов[90], – заметил Кренек. – Ты еще поблагодаришь Бога за сломанную ногу.
– Святый Боже, – покачал головой Спеер. – Что же это за порядки – направлять в пехоту человека со сломанной ногой!
– Она уже не сломана, – ответил Майкл. – Она действует. Может, внешне выглядит и не очень, но врачи гарантируют, что служить она мне будет как и прежде, особенно в сухую погоду.
– А почему тебя вновь не отправили в Управление гражданской администрации? – спросил Спеер.
– От сержанта и ниже в те же части не посылают, – пояснил Кренек. – Сержанты и нижние чины – расходный материал, взаимозаменяемые части.
– Спасибо, Кренек, – усмехнулся Майкл. – За последние девять месяцев никто не давал мне более лестной характеристики.
– Какой у тебя номер армейской специальности? – спросил Кренек.
– Семьсот сорок пять, – ответил Майкл.
– Семьсот сорок пять. Стрелок-пехотинец. Хорошая специальность. Взаимозаменяемая деталь. Мы все взаимозаменяемые детали.
Майкл видел, как кривится в гримасе отвращения красивый мягкий рот Спеера. Ему определенно не нравилось сравнение со взаимозаменяемой деталью. Годы, проведенные среди гувернанток и в гарвардских аудиториях, убедили его в собственной уникальности.
– Должны же быть дивизии, в которых новобранцам служится лучше, чем в других, – настаивал Спеер, озабоченный своим будущим.
– Убить могут в любой дивизии американской армии, – рассудительно ответил Кренек.
– Я хочу сказать, ведь есть же дивизии, где к новобранцу относятся как к человеку, а не сразу втаптывают в дерьмо.
– Должно быть, этих глупостей ты набрался в Гарварде, приятель, – усмехнулся Кренек. – Наверное, там тебя баловали всякими сказочками о прелестях армейской службы.
– Пэпага! – Спеер повернулся к другому солдату, который молча лежал на койке, уставившись на провисший сырой брезент над головой. – Пэпага, в какой ты служил дивизии?
Пэпага не повернул головы, продолжая разглядывать брезент.
– Я служил в зенитной артиллерии, – вяло ответил он.
Пэпага, толстяк лет тридцати пяти с изрытым оспинами лицом и длинными сухими черными волосами, целые дни проводил на койке. Майкл замечал, что частенько он даже не ходил в столовую. На рукавах его одежды остались следы сорванных сержантских нашивок. Пэпага никогда не участвовал в разговорах, которые вели в палатке другие солдаты, а его нежелание есть и понижение в должности окутывали Пэпагу ореолом загадочности.
90
Согласно установленному в американской армии порядку, по окончании войны в первую очередь демобилизовались военнослужащие, которые имели большее количество баллов, то есть проявили себя с самой лучшей стороны в ходе боевых действий. За медаль «Пурпурное сердце» начислялось пять баллов.