– Френсис О’Брайен, – повторил священник. – Так ты католик?
– Да, сэр, – ответил пилот планера.
– Хочется узнать твое мнение по одному вопросу. – Священник навис над рулем. – В одной нормандской церкви, которой изрядно досталось от нашей артиллерии, я нашел маленький орган с ножной педалью и перевез его на аэродром для проведения воскресных служб. Естественно, мне понадобился органист. Выяснилось, что во всем полку играть на органе умеет только техник-сержант, специалист по вооружению. Итальянец, католик и на органе играет, как Горовиц[93] на рояле. Я взял одного цветного парня подкачивать в орган воздух и в первое воскресенье отслужил потрясающую мессу. Даже полковник пришел и пел псалмы, словно лягушка по весне. Новшество всем очень понравилось. Так вот, в следующее воскресенье итальянец не появился, а когда я разыскал его во второй половине дня и спросил, в чем, собственно, дело, он ответил, что совесть не позволяет ему играть язычникам. А теперь скажи мне, Френсис О’Брайен, католик и офицер, по-христиански ли поступил техник-сержант?
Пилот планера вздохнул. Не вызывало сомнений, что в данный момент он не готов выносить суждение по столь важной и деликатной проблеме.
– Видите ли, сэр, тут обобщения не годятся, каждый поступает так, как велит ему совесть…
– А ты сыграл бы для меня на органе? – с вызовом спросил священник.
– Да, сэр, – ответил пилот планера.
– Ты умеешь играть на органе?
– Нет, сэр.
– В этом-то все и дело! – Священник помрачнел. – Итальяшка – единственный в полку, кто умеет. С тех пор я служу воскресную мессу без музыки.
Долго они ехали в молчании под нудным дождем мимо виноградников и следов прежних войн.
– Лейтенант О’Брайен, – Майклу все-таки захотелось узнать историю этого бледного, похоже, очень мягкого по характеру юноши, – если не хотите, можете не рассказывать, но как вы выбрались из Голландии?
– Расскажу, почему нет, – пожал плечами лейтенант. – Я увидел, что правое крыло отрывается, и дал сигнал буксировщику, что отцепляюсь. Посадил планер на поле, очень жестко, а когда вылез из кабины, все солдаты, которых я вез, разбежались, потому что от группы домиков, расположенных примерно в тысяче ярдов, начал стрелять пулемет. Я побежал, по пути сорвал с петлиц и выбросил крылышки, потому что люди просто звереют, когда ловят летчика. Вы понимаете, все эти бомбардировки, ошибки, приводящие к тому, что гражданское население гибнет под бомбами, которые предназначались немецкой армии. А отливается все летчикам. Я пролежал в канаве три дня, а потом появился фермер, который дал мне поесть. В ту же ночь он вывел меня в расположение английской разведывательной роты. Англичане довезли меня до побережья, посадили на американский миноносец. Там мне дали этот бушлат. Миноносец две недели болтался в Ла-Манше. Господи, как же мне было плохо! Наконец меня высадили в Саутгемптоне, и я на попутках добрался до того места, где стояла моя авиагруппа. Но они неделей раньше перебазировались во Францию. Меня внесли в списки пропавших без вести, и только Богу известно, что пережила моя мать. Все мои вещи уже отправили в Штаты. Никто не хотел иметь со мной дела. Пилоты планеров, похоже, у всех кость в горле, если только не намечается высадка десанта. Так что ни один командир не желал своей властью выплатить мне жалованье, отправить к месту службы, проявить хоть какое-то участие в моей судьбе. – О’Брайен беззлобно рассмеялся. – Я узнал, что моя авиагруппа где-то здесь, под Реймсом, поэтому добрался до Шербура на грузовом пароходе, перевозившем боеприпасы и продовольствие. Два дня бродил по Парижу… Правда, лейтенанту, которому пару месяцев не выплачивали жалованье, в Париже делать нечего… И вот я здесь.
– Война всем создает сложности, – авторитетно заметил священник.
– Я не жалуюсь, сэр, – торопливо заверил его О’Брайен, – честное слово, не жалуюсь. Раз не приходится участвовать в очередной десантной операции, я, можно сказать, всем доволен. Пока есть уверенность, что я снова смогу торговать пеленками в Грин-Бей, у меня ни к кому нет никаких претензий.
93
Имеется в виду