– Слушаюсь, сэр, – сказал Майкл и последовал за Ноем.
Поначалу они шли молча. Солнце уже катилось к горизонту, длинные пурпурные полосы падали на северные холмы. Они прошли мимо крестьянского дома, стоящего чуть в стороне от дороги, не заметив там никакого движения. Чистенький белый домик словно спал в лучах садящегося солнца. Его недавно покрасили, а каменный забор, огораживающий дом, побелили. И теперь в свете заката он отливал в синеву. Высоко в небе, сверкая алюминиевыми крыльями, пронеслась эскадрилья истребителей, возвращающаяся на аэродром.
По одну сторону дороги высился лес. Мощные стволы сосен и вязов чернели на фоне нежной зелени распускающихся листочков. Солнечные лучи искрились среди ветвей, падали на цветы, растущие под деревьями. Лагерь остался позади, в воздухе, за день прогретом солнцем, пахло сосной. Резиновые подошвы солдатских ботинок мягко, не по-военному поскрипывали по узкой полоске асфальта, ограниченной с обеих сторон глубокими кюветами. Так же молча они подошли ко второму крестьянскому дому. Он был заперт на замок, окна были закрыты ставнями, но Майкл почувствовал на себе чей-то взгляд, кто-то наблюдал за ними сквозь щелку. Однако Майкл не испугался. В Германии остались только дети, старухи да покалеченные солдаты. Эти группы населения воинственности не проявляли. Они бесстрастно махали как джипам и танкам американцев, так и грузовикам, увозившим пленных немецких солдат в лагеря.
Три гуся вперевалку пересекли пыльный крестьянский двор. Вот идет рождественский обед, лениво подумал Майкл, фаршированный устрицами, с джемом из логановых ягод[97]. Ему вспомнились дубовая обшивка стен и гобелены с изображением сцен из опер Вагнера в ресторане «У Лухова» на Четырнадцатой улице в Нью-Йорке.
Дом остался позади. Теперь по обеим сторонам дороги тянулся густой лес, высокие деревья стояли на ковре прошлогодней листвы, источая тонкий, чистый весенний аромат.
Ной не произнес ни слова с того самого момента, как покинул кабинет Грина, и Майкл удивился, услышав голос друга, чуть перекрывавший скрип подошв по асфальту.
– Как самочувствие? – спросил Ной.
Майкл на мгновение задумался.
– Убит, – ответил он. – Убит, ранен, пропал без вести.
Они прошли еще двадцать ярдов.
– Это ужасно, не так ли? – сказал Ной.
– Более чем.
– Мы знали, что это ужасно, но такого кошмара не могли себе представить.
– Не могли, – эхом отозвался Майкл.
– Человеческие существа… – Они шагали, прислушиваясь к скрипу своих подошв, по немецкой дороге среди распускающихся деревьев. – Мой дядя, брат моего отца, попал в одно из таких мест. Ты видел печи?
– Да, – кивнул Майкл.
– Я, разумеется, никогда не видел своего дядю. – Рука Ноя вцепилась в ремень карабина. Он напоминал сейчас маленького мальчика, возвращающегося с охоты на кроликов. – Дядя поссорился с моим отцом. Это было в Одессе, в девятьсот пятом году. Мой отец был дураком. Но он знал, что здесь творится, потому что родился в Европе. Я когда-нибудь рассказывал тебе о моем отце?
– Нет.
– Убит, ранен, пропал без вести. – Они уходили все дальше в лес, двигаясь размеренным солдатским шагом. – Помнишь, в лагере ты сказал, что через пять лет после войны мы будем сожалеть о пуле, которая пролетела мимо.
– Да, – подтвердил Майкл. – Помню.
– Ты и сейчас придерживаешься того же мнения?
Майкл замялся.
– Не знаю, – честно признал он.
– Сегодня, когда этот албанец заговорил, я готов был согласиться с тобой. Не потому, что я еврей. Во всяком случае, я думаю, что причина не в этом. Я же прежде всего человек… И когда этот албанец заговорил, мне захотелось выйти в коридор и застрелиться.
– Я понимаю, – мягко ответил Майкл. – Мне хотелось того же.
– А потом Грин сказал то, что следовало сказать. – Ной остановился, посмотрел на вершины деревьев, золотисто-зеленые в золотых лучах солнца. – «Я гарантирую… я гарантирую…» – Он вздохнул. – Не знаю, что думаешь по этому поводу ты, но я очень надеюсь на капитана Грина.
– Я тоже.
– Когда закончится война, миром будет править Грин, а не этот чертов албанец…
– Безусловно, – согласился Майкл.
– Миром будут править нормальные люди! – Ной уже кричал. – Люди! Таких, как капитан Грин, очень много! Он не исключение! Таких миллионы! – Ной выпрямился во весь рост, откинул голову назад и кричал во все горло, словно те чувства, которые копились в его душе и которые он многие месяцы старался подавить, наконец-то вырвались наружу. – Люди! – выкрикнул он, словно это слово являлось магическим заклинанием против смерти и печали, непробиваемым щитом для его сына и жены, достойной расплатой за мучения последних лет, надеждой на светлое будущее. – Мир полон людей!