— Нет, — ответил я, не зная, куда говорить, и на всякий случай повторил в динамик. — Нет, не употреблял.
Взгляд полицейского оценивающе коснулся моей шляпы, остановился на лице, прошелся по одежде. Я занервничал и поправил воротник белой рубашки. Дежурный покачал головой, просунул обратно листок с заявлением и из динамиков снова заскрипело:
— Идите домой, не мешайте работать.
В какой-то момент я подумал, что все-таки нужно отдать ему явку с повинной. Тогда бы я точно привлек его внимание. Тогда бы меня стали слушать. Впрочем, я уже понял, что заставлять себя слушать и слышать мне придется другими методами.
Я молча взял свое заявление, повернулся и вышел. Стоя на крыльце, порвал оба документа и выбросил их тут же, в урну у самой двери.
Мне стало легче от того, что я не переложил ни на кого другого ту миссию, которую предстояло исполнить мне и только мне. Как будто поставил последнюю точку, выполнил необходимую формальность, после которой уже мог начать действовать.
Что делать, если видишь Зло, которое никто не замечает и не хочет замечать, ибо Зло стало нормой? Если, подобно несчастному Алонсо Кихано, видишь гибельных великанов там, где все видят лишь привычные глазу мельницы? Если не можешь обратиться к властям, чей первейший долг защищать общество от преступлений, но которые бездействуют перед лицом самых ужасающих из всех мыслимых злодеяний? Выход тут только один: самому стать преступником, палачом, монстром в глазах смертельно больного общества, чьи гнойные раны вскрываешь, прижигая очищающим пламенем, чьи чумные бубоны срезаешь с болью и кровью, сжимая в руке вместо скальпеля окровавленный меч. Апостол Павел говорил: «мудрость мира сего есть безумие перед Богом»[22]. И так же точно высшая мудрость — безумие в глазах нынешнего века, а подвиг — преступление.
Последний солдат разбитой армии. Партизан-одиночка на территории, оккупированной так давно, что ее граждане давно забыли времена своей доблести и свободы. Единственный зрячий среди тысяч слепцов, танцующих на краю пропасти под визгливые дудки новых Крысоловов.
Я знал, что должен делать.
«Зло, случающееся с отдельными особями (например, повешение вора или закалывание какого-нибудь животного для человеческого питания), не совершается в ущерб совокупности особей, а помогает людям сохранить жизнь и пребывать в благоприятных условиях жизни. Таким образом, и для Вселенной происходит отсюда добро. Для того, чтобы виды сохранились на земле, уничтожение отдельных особей является подчас необходимым»[23].
На сегодняшней день таких особей на моем счету три, и я не собираюсь останавливаться на достигнутом.
С полицейскими я снова встретился в понедельник: двое оперативников пришли на факультет с закономерными вопросами о Лолите: когда я ее последний раз видел, сколько мы провели времени вместе, чем занимались, не говорила ли она о том, куда пойдет после занятий — обычная процедура, к которой я был готов, причем гораздо лучше, чем требовалось. Никто не спросил, например, почему она так часто звонила мне почти два месяца подряд, в том числе среди ночи; не показывал фотографий моей «Волги» с камер видеонаблюдения на шоссе; проницательно щурясь, не интересовался причинами моего разрыва с женой. У полицейских явно было уже свое видение этой истории, и я в ней был лишь временной или пространственной вехой, мимо которой Лолита прошла перед тем, как кануть в небытие. Я ответил, что последний раз видел ее вечером четверга, и это вполне всех устроило.
А через несколько дней я снова встретил Лолиту. Она смотрела на меня с листовки, приклеенной на павильон автобусной остановки: «ПРОПАЛА! РОЗЫСК!». И знаете, что? Выражение ее лица на той фотографии было точно таким же, какое я видел на лице обгорелого трупа в лесу: смесь насмешки и обещания. «Ты задушил меня, ты сжег меня, ты закопал меня, но там, под слоем прошлогодних листьев и рыхлой холодной земли, я жива», — как будто говорила она. А на следующую ночь явилась сама: вошла ко мне в дом, оставляя цепочку из грязных следов на полу, и залезла в постель, прижимаясь холодным, мокрым, тронутым тлением телом. У меня нет ответов на вопрос, почему это происходит: ведь я защищен от чар ведьм святынями, которые не снимаю даже во сне, а еще благодатью, данной мне вместе с призванием: «ведьмы не могут вредить инквизиторам и другим должностным лицам потому, что последние отправляют обязанности по общественному правосудию»[24]. Я делаю ту работу, которой ныне пренебрегает и Церковь, и Власть; как представитель Власти, вершу свой скорый и праведный суд; и проповедую вместо Церкви, смирившейся с поражением от духа века сего, только проповедь моя не в словах, а в делах, и теперь-то уж я точно буду услышан, гораздо лучше, чем когда невнятно бормотал об истинах на своих лекциях перед толпой безразличных студентов. Иллюзий я не питаю. Очень скоро я буду смят, уничтожен, растерзан той самой Властью, за которую выполняю ее прямые обязанности. Пусть так. На мой путь я был поставлен жесткой рукой Провидения, и если удастся хотя бы на миг замедлить падение в бездну локомотива, на которым обезумевшее человечество летит навстречу бесславному концу своей земной истории, то буду считать, что жизнь прожил не зря.