— Угощайся рисом. „А ты — сходи погоняйся за зайцем, — сделала она жест рукой, — разомнись немного“.
Барюк поднялся, потянулся, не спеша направился к двери и, забыв обо мне, вышел. По его шубе в такт шагам пробегали волны. Его крепкий запах пощекотал мне ноздри. Когда волк проходил совсем рядом со мной, я ощутила своими лодыжками его горячее дыхание. Я одеревенела и язык проглотила от страха: никогда так близко не видела огромного серого волка, на спине которого катается Сюргюндю.
— Ты все еще веришь этим байкам? — язвительно спросила она, ухмыляясь. — Толстуха моя, Пагмаджав, я оставлю тебя здесь на несколько дней, и уверяю, ты сильно удивишься, когда получше узнаешь, чем обычно занимается vedma.
— Почему ты называешь меня „толстухой Пагмаджав“? — спросила я, опустив глаза. — Раньше ты считала меня красивой.
— Конечно, ты красивая, девочка моя, но ты же и моя толстушка Пагмаджав, это я из любви так тебя назвала.
Я наклонилась к печке, захватила двумя горстями риса и торопливо отправила его себе в рот.
— Ну ты и грязнуля, — скривилась Сюргюндю, — возьми хотя бы миску.
И протянула мне ее.
— Возьми заодно и это.
Это была одна из двух трубок.
— Когда закончишь обжираться, красавица моя (она сделала ударение на слово „красавица“), ты ее раскуришь, и мы сможем начать».
7
Над нашими головами продолжала ходить по кругу гроза. Ее раскаты приближались, отступали, снова приближались. Я слышал удары грома снаружи юрты, воздух стал влажным и звонким, как натянутая веревка из конопли. Шумел растревоженный скот. Некоторых животных наэлектризованный грозою воздух повергал в ступор, других, наоборот, будоражил, на меня же он действовал успокаивающе — возможно, благодаря именно этому я и смог дослушать то, что продолжала монотонно бубнить Пагмаджав. Глаза у нее были закрыты, голова мерно покачивалась, некоторые фразы ей не удавалось договорить до конца — особенно, когда в них встречались трудные или незнакомые слова, переходившие зачастую в шепот или звук, похожий на шуршание, — будто Пагмаджав своими толстыми губами комкала бумагу.
«Сюргюндю напевает мне сокровенные истины, ее почти не видно за перьями, когтями, зубами, капюшоном густого дыма — такой же прикрывает и меня, ведь мы отражаемся друг в друге, а равно в этой слишком тесной хижине с изгородью из человеческих и звериных костей, во всей этой пропасти вокруг хижины, во всем нашем мире и в остальных мирах, которые она объезжает на своем сером волке, приняв другое имя — Баба Яга, Шошана, Баубо[7] или какое-то еще. Она и меня-то иногда называет по-разному, но я ведь всегда все забываю. В прошлый раз назвала, кажется, Василисой Прекрасной. Мне очень нравится это имя, оно мне хорошо подходит, хотелось бы и потом его вспомнить.
Сюргюндю говорит и поет, и бормочет, и я не все понимаю, время от времени она вскакивает и кричит, задирает юбку и выставляет напоказ свою щель, совсем старую и помятую, затем снова садится, беседует с духами, беседует мысленно, ведь Сюргюндю — привратница мира мертвых: иногда заходит туда сама, выходит дрожащей и отягощенной».
«Отягощенной чем, Пагмаджав?»
«Страданиями и правдами, безумными ухищрениями, ужасами, надеждами, невиданным неистовством, откровениями, для восприятия которых твой мозг, а в какой-то мере и мой, не достаточно оборудован, так что ей приходилось делать для меня перевод, а мне нужно переводить для тебя, и ты ведь тоже будешь заниматься переводом, и где-то в цепочке истолкований подлинник потеряется — все это очень печально, сплошной облом».
Пагмаджав, произнося эти слова нараспев, начала плакать, а я указательным пальцем стал вытирать слезы, бегущие по ее обрюзглым щекам. Мне было почти так же грустно. Начался дождь. Капли были очень крупными, предвещали короткую мощную грозу. Я спросил себя, не совпадают ли в чем-то капли с неба и слезы Пагмаджав, не являются ли они зеркальным отражением друг для друга, не связаны ли наш мир и тот, о котором она говорила, через воду слез и дождя, и нельзя ли, например, смешав и выпив слезы Пагмаджав с дождевой водой, получить доступ в тот другой мир, в котором она проводила надели, хотя при этом отсутствовала здесь всего лишь несколько часов?
«Не болтай чепухи, молокосос, лучше слушай дальше. Сюргюндю встала, сняла юбку, показала свою щель, снова села — и так два или три раза. Такой уж у нее обычай перед дорогой, так у нее заведено. Сюргюндю — сама жизнь, и она же — смерть, потому что жизнь и смерть едины. Она говорит о каком-то иностранце из-за гор, потом о другом и еще об одном, который уже умер, — высоком человеке с волосами цвета сухой травы…»
7
Баубо — персонаж древнегреческой мифологии, в романе Гёте «Фауст» так зовут предводительницу ведьм, разъезжающую на свинье. Баубо радушно приняла у себя в доме богиню Деметру, горевавшую по дочери Персефоне, которую украл бог подземного царства Аид, и сумела развеселить богиню танцем живота с обнажением нижней части тела. По другой версии, Баубо — не совсем женщина: головы у нее нет вообще, соски служат глазами, а влагалище — ртом. Аналогичному персонажу японской мифологии, богине Аме-ноудзумэ, непристойный танец помог выманить, пробудив любопытство, богиню солнца Аматерасу из пещеры (куда та спряталась от гнева бога урагана), чтобы земля не пропала без света.