— Ага, как же. Будет вам заливать, лейтенант, — Рагнвальд, подвернув лодыжку, поморщился. — Она, эта проказница, пела на английском. Я понял все слова: это были старые похабные куплеты.
— А я говорю, что очень ясно узнала финский язык, — продолжала настаивать лейтенант Эмберн. — И в этой песенке содержалось послание.
«У нее шарики за ролики заехали, — подумал Рагнвальд. — Там, видите ли, было послание. К тому же, на китайском. Как будто она могла бы его расшифровать. Разве что… возможно, тут есть некая связь с моим утренним сновидением?»
«На финском, Холлингсворт, — вмешался Чэнь-Костлявый, — не на китайском». Но разубеждать полицейского не стал, поскольку Нююрикки продолжила говорить:
— Сначала она подсказала мне свое имя, потом имя — вернее, имена — своей бабушки. Я их повторила для вас, не так ли? Затем вкратце рассказала мне историю их жизни. Можете себе представить, они обе обладают даром прорицания. За советом к ним приезжают люди со всех концов штата и даже из более отдаленных мест. Кажется, девочка в этом плане особенно талантлива. У нее случаются внезапные озарения. И, насколько я поняла, специализируется она в предсказаниях, касающихся близкого будущего. Старуха же, в основном, занимается установлением контакта между живыми и мертвыми.
— Между живыми и мертвыми, — повторил Рагнвальд, безуспешно старавшийся идти вровень с Нююрикки. — Ну конечно.
— Так она мне сказала, — сухо ответила Нююрикки.
— И всё это за полминуты?
— Не полминуты, а полчаса, — возразила Нююрикки.
Рагнвальд замер, всматриваясь в удаляющийся зад лейтенанта Эмберн. Почувствовал, что похотливые мечты о начальнице отпустили его.
«Так и есть, — подумал он. — Тихо шифером шурша, у лейтенанта едет крыша не спеша».
Он снова тронулся с места. Их разделял уже десяток метров, так что ему пришлось ускорить шаг.
— И это еще не всё, — сказала Нююрикки, даже не подумавшая притормозить. — Она сообщила мне, где живет Эзра Бембо. Сказала, что мы можем найти его в «пещере-матке».
— В пещере-матке, ну конечно, где же еще, — пробормотал Рагнвальд.
— Это вон там, — заключила она, указав рукой на запад, в сторону цепочки гор и, перед ними, отвесного охристого обрыва, среди складок которого можно было разглядеть небольшую площадку.
Розарио Тронбер 3
Восьмидесятилетняя монахиня, крошечная и бритая наголо
Мы с Самбуу долго шли по утопавшей в грязи лесной дороге к Товхону: подъехать к монастырю на машине было невозможно из-за сильных дождей, пролившихся здесь в последние недели и совершенно размывших, сделав непроходимыми, окрестные автомобильные пути. Ванлинь остался сидеть в джипе на краю леса, заявив, что ему нужно кое-что написать. Дохбаар тоже остался, надеясь немного вздремнуть. На том, чтобы мы повидали монастырь, настоял Самбуу: по его словам, это не лишь бы какая достопримечательность, к тому же как раз у нас по пути, а все равно ведь нужно иногда делать остановки для отдыха. Я поддался на уговоры — так мы и оказались на безлюдной дороге, петляющей под сенью огромных деревьев. Вперед продвигались молча, не отвлекаясь на разговоры, сосредоточившись на перескакивании с островка на островок среди луж, — впрочем, не запачкать штаны нам все равно не удалось. Мне тем временем вспомнился другой монастырь, поменьше, в который мы завернули накануне. Там я расспрашивал Самбуу о значении религии для монгольской культуры, о роли шаманизма и различных направлений буддизма: мне показалось, господствующем религией буддизм стал в какой-то степени благодаря тому, что частично впитал в себя местные шаманские ритуалы и мифы — точно так же, как на западе христианство приспособило к своим нуждам некоторые языческие традиции. Он сказал тогда, что в этих материях совсем не Копенгаген и что все религии ему глубоко безразличны. Оказалось, Самбуу — коммунист, к тому же ярый.
Возможно, покажусь идиотом, но я не ожидал встретить в коммунистической стране хоть одного убежденного коммуниста. Конечно, падение Советского Союза не могло остаться без последствий и по эту сторону границы, так что современный монгольский коммунизм стал более мягким — особенно, если сравнить его с эпохой колониального сталинизма (1930–1960) — «чистками» кадров, расстрелами «классовых врагов», попытками насильно перевоспитать весь народ. Однако Самбуу, к моему удивлению, не только одобрял, хотя и без особого энтузиазма, политику нынешних властей — в той мере, в которой они, пробуждая чувство национальной гордости, пыжились хоть как-то противостоять, среди немногих стран, дорожному катку неолиберального глобализма, пусть и ценой раздувания коррупции. Более того, он пытался оправдать, пусть и не вполне решительно, мрачные десятилетия, когда страной правил маленький клон Сталина — маршал Чойбалсан, не говоря уж о бесспорных заслугах Сухэ-Батора[63] — безвременно скончавшегося вождя революции.
63
В Монголии до сих пор частично сохранился культ Сухэ-Батора, аналогичный культу Ленина в СССР или Че Гевары на Кубе. Главком революционных войск и один из основателей Монгольской народно-революционной партии, Дамдин Сухэ-Батор (1893–1923) умер от простуды. В его честь получила новое название столица страны Улан-Батор («Красный богатырь»), его портрет украшает высшую награду МНР (орден Сухэ-Батора) часть банкнот национальной валюты. В 1954–2005 годах останки вождя революции демонстрировались народу в Мавзолее Сухэ-Батора и Чойбалсана на площади Сухэ-Батора в столице (ныне перезахоронены в могиле, где покоились изначально). Памятник Сухэ-Батору (на коне и, по буддийской традиции, в окружении снежных львов) расположен в центре площади, на том месте, где в момент торжественного въезда Народной армии в Ургу после оставления ее Азиатской дивизией барона Унгерна лошадь Сухэ-Батора остановилась помочиться: в соответствии с монгольским обычаем, это было сочтено благоприятным знаком.