На этих словах мы и вернулись к Дохбаару и Ванлиню, который всё еще увлеченно что-то строчил.
И в тот же день, когда мы уже сели в машину и снова окунулись в запах бензина, тряску на ухабах и тягучий сироп американской попсы, Ванлинь, после долгих колебаний, рассказал мне часть своего сна, который он видел тем утром и в котором сухонькая старушка поведала ему, что какой-то иностранец — возможно, речь о вашем друге, — уточнил он с нерешительной улыбкой, как бы подчеркивая, что не следует слишком уж доверять подобным сведениям, — разбил палатку в местности Дулаан-Хайрхан-уул, и Самбуу подтвердил, что неподалеку от мест, куда мы направляемся, существует гора с таким же названием.
Это было накануне, а теперь мы с Самбуу продолжали брести среди мокрого топкого леса, пока не уперлись в охристого цвета скалу.
— Монастырь Товхон расположен вон там, — показал он поднятой рукой.
Я в том направлении ничего не заметил.
— Так и должно быть, — пояснил он, — снизу платформа не видна.
Пока мы взбирались по десяткам высеченных в камне узких ступенек, Самбуу рассказал мне, что здесь долгое время жил Дзанабадзар[67], один из величайших гениев монгольской культуры, на скале остался даже отпечаток его ступни, что подтверждает его магическую силу. Чуть позже он показал мне этот след. Отпечаток действительно был отчетливо виден: ступня у Дзанбадзара оказалась очень длинной, не меньше 45-го размера. Каких-либо других чудес видно не было — значит, лишь след правой ноги сумел там войти в вечность. Я не стал ничего говорить по этому поводу, просто изобразил на лице живой интерес. Самбуу же расплылся в улыбке — похоже, его почему-то распирала гордость оттого, что показал мне эту святую реликвию.
— Немного выше здесь есть две пещеры, — сказал он, — если хотите, можем сначала заглянуть туда, а в сам монастырь зайдем позже.
Я согласно кивнул, и мы стали карабкаться дальше.
Первая пещера довольно просторная. Именно в ней жил один монах, который в конце шестидесятых начал в одиночку отстраивать монастырь, тоже сметенный волной репрессий против ламаизма. Говорят, он вручную вырубил этот грот в скале за одиннадцать лет.
Еще выше находится другая пещера, совсем маленькая, — чтобы добраться до нее, нужно три-четыре метра проползти вверх по стене, подтягиваясь на веревке. Расположена она на широкой площадке, с которой открывается замечательный вид на раскинувшийся далеко внизу обширный лес, через который мы с Самбуу пришли сюда, и на каскад вознесшихся над туманом горных вершин вдалеке. По правде говоря, это не пещера, а ниша: войти в нее можно только поодиночке, а стоять там — только пригнувшись. В тот день монастырь был пуст, мы оказались единственными посетителями, но вообще, по словам Самбуу, это культовое — в обоих смыслах — место для паломников и туристов, и случается, что у входа толпятся десятки желающих протиснуться внутрь скалы, поскольку эта пещера считается не только священной, но и волшебной. Паломники по очереди заходят в нее, замирают, скрючившись, на несколько мгновений и выходят, как бы родившись заново, преобразившись, смыв с себя миазмы прошлой жизни. Ее называют «Материнским чревом», пещерой превращений[68].
Самбуу вошел в нее первым, скрючился и застыл примерно на минуту, затем вышел, жмуря глаза, со странной улыбкой на губах. Подал знак, что пора войти туда и мне. Немного поколебавшись, я, пригнув спину, шагнул внутрь.
История от Чэня-Костлявого 3
Имя, подходящее для мужчин и для лис
Они припарковали свой внедорожник у подножия крутого утеса — возле естественной косой складки на обрыве, которой, похоже, можно было воспользоваться для восхождения. Эта складка вела к пещере, которую они заметили в последний момент: вход был скрыт за валунами и кустом с удивительно густой листвой — он-то и подтолкнул Нююрикки резко затормозить, подняв густое облако пыли и ошеломив пробегавшего мимо геккона: вытаращив и без того огромные глаза, он замер и уставился на автомобиль, не понимая, что тут происходит. Сидевший неподалеку тушканчик, наоборот, торопливо юркнул в свою нору. В этой части котловины сухая охристая земля была усеяна разноцветными цветками, казавшимися еще более крошечными среди высоченных кактусов с сервизами белых соцветий на макушках. Горные вершины на горизонте плавились и подрагивали в полуденном зное.
67
Дзанабадзара (1635–1723) называют «монгольским Микеланджело». Хотя он был крупнейшим политическим и религиозным деятелем средневековой Монголии, за границей больше известен как скульптор, живописец и ювелир — один из лучших во всем буддийском мире: сумел оживить, очеловечить канонические изображения богов (по легенде, статуэтка богини Тары, которой Дзанабадзар придал облик своей жены, отравленной завистниками, заговорила и назвала имена убийц, но попросила не наказывать их), ни одна деталь в его скульптурах не повторяется, причем вид со спины проработан не менее тщательно, хотя верующим запрещено заходить за спину статуй. Имя Дзанабадзар (санскр. Джнянаваджра) переводится, как «Мудрость, обретенная в озарении», или «Алмаз знаний». Когда ему было пять лет, его отец, хан Гомбодорж, по поручению тибетского Далай-ламы V провозгласил Дзанабадзара главой буддийской религии Монголии (первым Богдо-гэгэном) и в его честь основал кочевую ставку — «ургу», из которой впоследствии вырос Улан-Батор. Дзанабадзар считается основателем национального стиля архитектуры и многих народных обычаев. Создал новый монгольский алфавит — соёмбо (от санскритского
68
Монастырь Товхон (или Дубхан, что в переводе с тибетского значит «Храм счастливого одиночества, место творчества») в Хангайских горах был основан на девятнадцатилетие Дзанабадзара и стал его личным затвором и мастерской (сам выбрал это место еще в детстве: часто приходил туда и медитировал, рисовал и лепил статуэтки). Позже он завещал, что последние три километра пути к монастырю паломник должен преодолеть пешим ходом, чтобы очиститься от грехов. Рядом с монастырем имеется пещера «Материнское лоно» или «Чрево матери», напоминающая его по форме. Те, кто желает начать новую жизнь, должны влезть сквозь узкий проход внутрь, повернуться вокруг себя по солнцу и вылезти головой вперед.