— Рагнвальд, вы не могли бы дать мне фонарик?
Полицейский пошел на зов, а по дороге еще раз проверил — на всякий случай, не скрывают ли одеяла на матрасе что-нибудь подозрительное. Взяв у напарника фонарик, Нююрикки направила луч света внутрь вертикальной, миндалевидной ниши — в высоту она была полутора метров, имела полметра в ширину и метр в глубину. В нише лежало, скрючившись, чье-то тело.
— Нифига себе… — пробормотал Рагнвальд.
Это был мужчина, вернее — его останки. Худощавый, иссушенный, со старческой кожей и птичьим профилем. У него были длинные, собранные на затылке в пучок седоватые волосы, похожая на мочалку борода, тощие длинные руки с удивительно худыми запястьями. И словно когти вместо пальцев, судорожно сжатые на костлявой груди. Мужчина лежал на боку, согнув ноги, почти касаясь коленями подбородка. Глаза у него были открыты, и лицо выражало удивительную безмятежность. Полицейские молча всматривались в него. Их обоих охватило странное ощущение умиротворенности, как будто они созерцали достаточно убедительное отражение собственных лиц.
«Мумия в духе инков»[69], — подумала Нююрикки.
«Зародыш в материнской утробе», — подумал Рагнвальд.
Розарио Тронбер 4
Сотни яков с могучей косматой грудью
Молодая женщина разложила перед собой обожженные бараньи лопатки. В полумраке юрты казалось, что ее совершенно белые волосы слегка светятся сами собой. Она не была альбиносом: кожа у нее была смуглая, глаза — карие.
— Она прямой потомок Кёкёчу[70], - заверил меня Самбуу. По моим вскинутым бровям он понял, что я никогда не слышал этого имени, и пояснил:
— Так звали шамана Чингис-хана.
Сеанс гадания не входил в наши планы, но и отказываться от такого предложения мы не стали. Помог устроить его Дохбаар, исполнявший во время поездок по стране обязанности почтальона для знакомых кочевников и по дороге завернувший к этой женщине, чтобы передать одну из посылок: он и подсказал Самбуу, что хозяйка юрты — авторитетная ворожея, причем особенно удачно она указывает, где искать пропавших людей.
— Не исключено, это она несколько лет назад помогла отыскать сына бразильского дипломата, — шепнул мне Самбуу, — помните эту историю?
— Никогда о таком не слыхал.
— По официальной версии, разыскал его один из моих друзей — Пурэв-баатар. Он тоже работает гидом для туристов, а в тот раз сопровождал бразильца, приехавшего на поиски соотечественника. Но Дохбаар теперь уверяет меня, что в действительности именно она навела их на след. Не знаю, правда ли это. Мне-то, во всяком случае, эту историю рассказывали по-другому.
Мне уж тем более всё это казалось сомнительным, и про себя я только ухмыльнулся. Тем временем молодая женщина, помолчав несколько мгновений, попыталась рассчитать знаки на прокаленных лопатках. Стоя на коленях, она раскачивалась взад-вперед с прижмуренными глазами и что-то бормотала механическим тоном, немного напомнившим мне декламацию священных сутр молодыми монахами, которую я слышал в монастыре, хотя речь в обоих случаях шла, конечно, о совершенно разных вещах. Продолжалось это не долго: она вскоре встала, глаза у нее сияли, широкое лицо осветилось радостной улыбкой. Поблагодарила со множеством поклонов Дохбаара за посылку, и мы вышли из юрты.
Я не стал ничего спрашивать у Самбуу, надеясь, что он сам поведает, о чем говорила наследница Кёкёчу, но мой взгляд, мне казалось, вполне ясно показывал, чего я жду.
Ванлинь всё это время оставался в машине и, наверняка, продолжал строчить свои истории, а лучше сказать — безбашенные фантазии. Мы присоединились к нему, и Дохбаар тронулся в путь, включив заодно в своей магнитоле кассету, прервавшуюся было на песне с особенно ужасными завываниями, кажется, Пола Янга[71], если только не Криса Ри[72]. Мы пересекали высокое зеленеющее плато, изборожденное прихотливыми извивами ручьев с поросшими кустарником берегами и усыпанное сотнями пасущихся яков с могучей косматой грудью: шерсть под ними колыхалась на ветру, словно полы плаща. Вдали, если приглядеться, можно было заметить несколько юрт. Маленькими табунами по траве бегали лошади на вольном выпасе, иногда они разом останавливались, встряхивали своими массивными головами и уносились дальше, влекомые порывом стадного чувства. От всего этого исходило умиротворяющее ощущение первозданной естественности.
69
Индейцы Тихоокеанского побережья Южной Америки увлеклись мумификацией трупов на много тысяч лет раньше, чем египтяне. Одной из последних цивилизаций, широко практиковавших этот обычай, была империя инков, завоеванная в итоге и христианизированная испанцами (колонизаторы распорядились предать обнаруженные мумии земле: мумификация не противоречит христианским обрядам, но это при условии, что мумифицируются слуги церкви, а не язычники). Инки изготавливали мумии, в основном, двух противоположных типов: останки верховных вождей демонстрировались народу во время праздников и военных походов, останки же детей, принесенных в жертву богам (чтобы предотвратить землетрясение или смерть вождя от болезни), прятались высоко в горах — в тайных, специально вырытых нишах. Со временем тела вождей стали похожими на скелеты, детские же мумии даже теперь выглядят, почти как живые.
70
Кёкёчу (? - 1207), известный также под шаманским именем Теб-Тенгри («Образ Неба»), помог Темучину объединить монгольские племена и, вероятно, придумал титул «Чингис-хан». Вскоре попытался перессорить Темучина с братьями, чтобы свергнуть его и самому стать Великим ханом, оставаясь при этом и шаманом, но был убит в борцовской схватке. Согласно легенде, труп шамана вознесся в небо. С тех пор влиятельность шаманов ослабела, монголы стали привлекать к участию в государственной деятельности не только единоверцев.
71
Английский рок-музыкант Пол Янг, один из поп-идолов 1980-х, пишет музыку зачастую в негритянском («голубоглазый соул») или техасско-мексиканском («текс-мекс») духе.
72
Крис Ри, английский мастер блюз-рока, написал самую известную свою песню The Road То Hell («Дорога в преисподнюю» — о моральной деградации и технократическом апокалипсисе современной цивилизации), сидя под дождем в автомобильной пробке. Одноименный альбом стал в Великобритании трижды «платиновым», мировое турне с ним продолжалось целый год.