Затем он величественно, медленно, с надменным равнодушием, пропорциональным его чувству позора, распростер свои могучие крылья, оттолкнулся от прохладного воздуха и взлетел, не удостоив больше взглядом того рыжего зверька.
Несколько минут спустя он уже снова летел над бескрайним лесом и уговаривал себя, что никуда не торопится. Тем не менее чувство голода все сильнее терзало его, стало почти невыносимым.
«Мне бы, пожалуй, следовало свернуть на юго-юго-восток, взглянуть на луга у берегов большого озера, — подумал он. — уверен, там тусуются вкуснющие сурки».
Он поднажал. Спустя два часа долетел до обширных зеленеющих просторов, усыпанных белыми и желтыми цветами. Степь, в которую переходил прибрежный луг, раскинулась на много километров. Он повернул голову по ветру, проскользнул в поток холодного воздуха, чуточку переориентировал маховые перья и, ускорившись, понесся вдоль пустого побережья.
Вскоре на глаза ему попалось существо, напоминающее миниатюрного толстого медведя: оно неуклюже семенило от одной груды камней к другой, а затем вдруг замерло, как будто тоже охотилось на кого-то. На этот раз орел хорошенько прицелился. Быстро прокрутил в голове точные параметры обстановки, оценил шансы бегства намеченной жертвы и пришел к выводу, что та обречена. Тогда он сложил крылья, нацелил клюв и тяжелым камнем обрушился, выставив вперед когти, на сурка, до последнего момента не подозревавшего об опасности, и схватил его с ловкостью прожоры.
Нужно признать, сурок в какой-то мере сам был виноват. Он настолько увлекся кустиком нежной травы — почти без сухих отростков, полной сладкого сока, — что забыл о собственном предназначении, которое состоит, прежде всего, в том, чтобы быть добычей.
«Прежде всего» — с точки зрения Лелио Лодоли, конечно.
Сурок завизжал, резко вздыбился и, пока орел уносил его все выше и выше в небо, несколько раз попытался довольно комично — опять же, с точки зрения Лелио Лодоли — дотянуться своими маленькими зубками до мощных когтей, терзавших его спину. При этом он оглашал окрестности душераздирающими воплями. Бороться, понятное дело, было бесполезно: даже если бы Лелио по оплошности выпустил его — сурок, пролетев добрую сотню метров, разбился бы о землю. Четырнадцать чаек, наблюдавших за вознесением бедолаги-сурка, не испытывали к нему ни тени сочувствия — так же, как и к рыбешкам, при дележе которых они изо дня в день бранились между собой, а сам сурок — к кустику травы, который он собирался посмаковать. Что касается сороки, поскакивавшей неподалеку, та ничего не заметила. Толстуха, прикорнувшая на берегу озера, — тем более. Лис же, наблюдавший за всей этой сценой, остался совершенно незаметным для, в общем-то, зорких глаз Лелио.
«Лелио Лодоли!» — свистел ветер.
«Лелио Лодоли!» — отвечали его длинные перья.
«Я холодный воздух и полупрозрачные косматые облака внизу, я синева неба и озера, караулящий наблюдатель, крадущаяся хищная тень. Я есть, я есть, я есть», — вот что думал Лелио Лодоли, унося в своих когтях агонизирующего сурка.
7. Прощание
Шел уже одиннадцатый час следующего вечера. Чэнь-Костлявый только что дочитал «Поворот винта»[80] и приготовил себе чаю. Собирался поработать с рукописями, но призадумался, с которой именно: он писал попеременно сразу четыре истории и еще не решил, какую из них попытаться продолжить в первую очередь. Впрочем, сделать правильный выбор заранее ему не удавалось почти никогда: едва присев к письменному столу, он тут же менял намеченную тему. Да и какой смысл насиловать себя? Некоторые сказали бы, что Ванлинь ждет вдохновения, и он не стал бы с ними спорить: пусть говорят что хотят, лишь бы не мешали.
Он уже наливал себе в чашку чай, когда в дверь постучали. Это была Ирина: она вошла, радостно улыбаясь, и чмокнула его в обе щеки.
— Я не слишком тебя отвлекаю? Просто захотелось узнать, как ты тут поживаешь.
— Все хорошо, присаживайся, — сказал Ванлинь, доставая вторую чашку для чая. — Я предполагал, что ты скоро появишься.
Вовсе она ему не мешала, нисколечко, даже если собирался написать что-нибудь. Ему было приятно общество Ирины — одновременно чуткой, слегка взбалмошной, но и серьезной, как бы беззаботной, временами странной, почти смущающей.
80
Мистико-психологическая повесть Генри Джеймса «Поворот винта» была экранизирована в разных странах более двух десятков раз, композитор Бенджамин Бриттен написал по ней одноименную оперу. Рассказывается там о живущих в дядином поместье сиротах, брате и сестре, которых преследуют призраки двух погибших там слуг (хотя не исключено, что эти привидения — плод фантазии или больной психики их новой гувернантки, учительницы рисования).