Всё это я осознал, когда разглядел рядом с юртой стоящих перед мамой четырех мужчин, в том числе какого-то европейца и долговязого жердяя, которого где-то уже увидел — но где именно? Я зашагал быстрее и вскоре присоединился к матери, встав рядом с нею лицом к приезжим, Бауаа же схоронился за моей спиной. Двое из путников были монголами, и один их них объяснял моей маме, что двое других прибыли из очень далеких краев, чтобы повидаться со мной: они разыскивают двух мужчин, один из которых, возможно, уже мертв. Иностранец неевропейской наружности, явно китаец, не спускал с меня странного взгляда, одновременно заинтригованного и благодушного».
4. Мертвецы ходят быстро
Следует признать, что Чэнь-Костлявый совершенно не ожидал столкнуться нос к носу со своей сестрой Сюэчэнь на улочке Сейцзя в районе хутунов[87] Северо-Запада. Ванлинь уже и сам не помнил, зачем завернул сюда, возвращаясь в расстроенных чувствах от госпожи Ван, где ее придурок-сын в очередной раз ошарашил его вопиющим невежеством и непролазной тупостью. Попытался без толку припомнить, зачем же его принесли сюда ноги, но ни малейшего повода нащупать не удалось.
«Ничего, в самом деле, хоть шаром покати. Ну и фиг с ним — просто немного прошвырнусь».
Он углубился в темную тесную улочку, напоенную запахами малознакомых специй и подпортившихся овощей, оставив где-то за спиной надрывный шум широких улиц, перекликающихся нервными гудками клаксонов и перестрелкой мотоциклетных глушителей, запруженных грохочущими автомобилями и ордами велосипедистов, рекламой сигарет, машин и стильной одежды, торопливо шагающими мужчинами и симпатичными девушками. При этом признался себе, что ему всё же гораздо уютнее среди запахов и звуков большого города, кипящих толп на улицах, невероятного переплетения личных маршрутов, по которым перемещаются миллионы незнакомых людей, чьи повседневные пути, пересекаясь без всякого умысла, образуют густую запутанную сеть, разобраться в которой способен лишь он, Чэнь-Костлявый, и то не всегда, но хотя бы изредка — когда ему удается взойти на более высокую ступень сознания и понимания вещей.
«Брось нести пургу, Чэнь Ванлинь, — одернул он себя не слишком почтительно. — Совсем заврался. Это писательская фантазия тебя понесла. Ничего ты не видишь глубже других, просто шагаешь по улице, как любой из них, как любой из нас. Сам трепыхаешься в той сети и уж отнюдь не держишь ее в своих руках».
«Допустим», — ответил он себе. Во всяком случае, ему нравилось наблюдать кипучую жизнь мегаполиса, нравились шумы и запахи города, и подумалось даже, что успел с некоторых пор соскучиться по ним.
«И с каких же это пор? — насмешливо переспросил он себя. — Ты ведь едва успел свернуть с проспекта и углубиться в старые кварталы. Не мели чепухи, Чэнь Ванлинь».
«Ладно, согласен», — сдался он. Как бы там ни было, теперь он, оставив позади чадящий проспект, без всякой цели пробирался через лабиринты хутунов, протискиваясь боком мимо веселых попрошаек в старом тряпье, молодых парней на велосипедах, рабочих с угрюмым или пустым взглядом, возвращающихся домой совершенно изнуренными после трудового дня, детей на велосипедах, торопливо семенящего повара с дымящимся блюдом в руках, стариков на велосипедах, влюблено обнявшихся парочек, полицейского, сурово зыркнувшего монаха, пожилых женщин на велосипедах, еще одного полицейского, ватаги подростков в синей школьной форме, — брел вдоль витрин с повешенными в них жирными утками и других, с настолько грязными стеклами, что разглядеть за ними что-либо было невозможно, вдоль прилавков с овощами, уже попахивающими плесенью, вдоль миниатюрных лавочек и мастерских, в которых ремонтировали велосипеды, подшивали обтрепанные рукава и штанины, продавали горячую лапшу, леденцы от колики в печени, разноцветные ленты, радиоприемники, наручные часы, угрей и лягушек, нанизанные на спицу кумкваты[88], мандарины или креветки, приправленные соевым соусом либо, намного реже, соусом карри.