— Какое странное совпадение, — она величественно улыбнулась. Ветер продолжал трепать ее волосы, она с переменным успехом пыталась привести их в порядок.
Шамлаян пробормотал несколько слов. Казалось, он чувствует себя немного виноватым перед матерью. Сказал, что это он дал такое имя человеку с волосами, похожими ни сухую траву, потому что, как он выразился, «мертвые и еще не рожденные близки друг к другу». Мать ничего на это сыну не сказала, ограничившись слегка удивленным пристальным взглядом. Меня вдруг осенило спросить, могу ли и я тоже прикоснуться к ее животу. Вспомнил при этом о Сюэчэнь, ласкавшей свой беременный живот в моем сне. Подумал и о нашем дедушке. Женщина отнеслась к моей просьбе сдержанно, слегка настороженно, но, как ни странно, возражать не стала. Я положил ладонь ей на живот — ничего особенного при этом не почувствовал — попытался представить себе дедушку и спустя короткое время убрал руку. Потом улыбнулся и отвесил благодарный поклон. Мои чуть перекошенная улыбка, смиренная поза и очевидная стеснительность сделали меня в это мгновение, без сомнения, немного похожим на корейского актера Сон Каи Хо[95] в картине «Тайное сияние»[96], хотя я и не могу вспомнить сколько-нибудь похожую сцену в этом фильме. Ветер дул все сильнее. Каждый молчал о чем-то своем. В этом свидании среди монгольской степи чувствовалось нечто необыкновенное.
— И где же покойник? — спросил, наконец, Розарио.
Женщина снова кивнула в сторону сына, продолжавшего внимательно присматриваться к нам. Я уже не видел туннеля, исходящего из него, но знал, что тот по-прежнему здесь со всеми его ответвлениями.
— Он должен знать, где сейчас мертвец, — сказала она сквозь танцующие на ветру пряди волос.
Мы все смотрели на нее и молчали.
— Он вас проводит, — пообещала она.
Прошло еще несколько секунд. Несколько очень странных секунд.
— Ты ведь не против, Шамлаян? — заключила она с чарующей улыбкой.
7. Немые терки
— Он должен знать, где сейчас мертвец, — говорит мама, придерживая танцующие на ветру пряди волос, и кивает в мою сторону.
Бауаа за моей спиной дергает меня за штанину.
— Как-то странно это всё, — шепчет он. — Зачем тот жердяй с зубами суслика трогал живот нашей мамы? И почему второй иностранец — небритый — назвал имя сухого мертвеца?
Делаю движение бедрами, чтобы вырвать ткань из маленьких пухлых пальцев брата. Почему-то чувствую, что долговязый китаец хотел бы поговорить со мной без слов.
— Тоже мало что понял, — обманываю я Бауаа. — Но похоже, придется нам отвести их всех взглянуть на Ёсохбаатара.
— А зачем?
— Потому что они были когда-то знакомы с ним. Так я думаю.
— Он был их родственником?
— Не знаю. Может быть. А теперь отстань. Сбегай-ка лучше посмотри, не у дяди ли Омсумая.
— Он вас проводит туда, — говорит мама, кивая на меня с широкой улыбкой.
Китаец странно посматривает на меня. Течение времени понемногу замедляется, и между нами завязывается беззвучная перепалка. Не сразу, конечно, он ведь к такому способу общения не привык.
«Я тебя узнал, — говорит он не совсем уверенно, не размыкая губ. — Это ведь тебя я видел однажды в хижине».
«В какой хижине? — улыбаюсь я незаметно. — В той, что мне предоставила Пагмаджав-Королева-Темных-Миров-и-Тенистых-Опушек, или у Сюргюндю-Костяной-Ноги, в избушке, разгуливающей по ложбинам на курьих лапах?»
Говорю в такой манере, перечисляя имена и титулы, которые первыми пришли в голову, чтобы хоть немного приструнить его, потому что он не выглядит ни напуганным, ни хотя бы смущенным от того, что мы беседуем тайком, незаметно для остальных, притормозив общее для нас двоих течение времени.
«Ни в той, ни в другой, — он прикрыл веки. — В хижине старого лиса Ху Линьбяо, у которого, по его же словам, целая куча имен, в том числе, кажется, и то второе, что ты упомянул».
Да уж, не очень-то он впечатлительный.
«Но лучше скажи мне, — произнес он неожиданно скромно, будто даже не надеясь, что я отвечу. — Это ведь ты вмешивался в мои сновидения, правда?»
Я поскреб в дальнем уголке памяти и с большим или меньшим успехом сочленил два разных состояния реальности. Когда все встало на свои места, я улыбнулся:
«Да, было дело, я совсем забыл. Так и думал, что мы уже где-то виделись».
«Ну да, в домишке старого лиса», — уточнил он.
95
Сон Кан Хо, один из популярных южнокорейских киноактеров-«хамелеонов», никогда не учился профессиональному мастерству в станиславско-голливудском понимании, но изучал и применяет инстинктивную игру и импровизацию.
96
Гиперреалистическая драма «Тайное сияние» южнокорейского режиссера Чан Дон Ли (бывшего министра культуры) рассказывает о вдове-пианистке, у которой похитил и убил сына его школьный учитель. Примириться с ударами судьбы героине помогло уважение к жизни во всех ее ипостасях. По мнению автора, чтобы была причина продолжать жить, человек должен найти спасение внутри себя самого (в этой связи фильм может показаться антирелигиозным).