За Иоганна.
Ее захлестнула волна ярости. Элизабет повернула голову и укусила наугад. В следующий миг она отгрызла тощему половину пальца и выплюнула в лицо толстяку. Тощий взвыл от боли и ослабил хватку.
Вопль, казалось, только подстегнул ее злость. Элизабет нашарила маленький ножик в кармане у тощего и попыталась всадить его в лицо толстяку. Тот едва успел отдернуть голову, и ножом ему отсекло половину уха. Толстяк заорал от боли, и его крик привел Элизабет в чувство.
Что ты наделала?
Она вырвалась, пролезла между досками и бросилась бежать. Прохожие, которые попадались ей навстречу, смотрели на нее с ужасом, но Элизабет не останавливалась.
Казалось, еще немного, и легкие разорвет. Девушка наконец остановилась и взглянула на свое отражение в окне.
Спутанные волосы, лицо перепачкано в крови…
Элизабет нашла лужу и принялась отмываться, так, словно хотела оттереть не только кровь, но и воспоминания о происшедшем. Она даже прополоскала рот и пожевала несколько травинок, которые нарвала у дороги. Но привкус крови во рту остался.
Элизабет начала осознавать, что произошло.
Она их покусала.
Покусала и заразила.
Ей вспомнились их вопли, как они разносились по двору и дальше по улицам.
Разносились по улицам.
У Элизабет закружилась голова. Она привалилась к стене.
Покусала и заразила.
Все пропало.
LVIII
– Pater noster qui es in coelis…[9]
В церкви Пресвятой Девы Марии уже который час не умолкали молитвы. Это был день, полностью посвященный Господу. Четыре раза в год прихожане на протяжении дня молились во благо города и его жителей. К молитвам приступали с первыми лучами солнца, не прерывались в течение дня и заканчивали поздним вечером, когда лишь свечи озаряли церковные своды.
Анна Дорфмайстер, как обычно, сидела в первом ряду. Еще ни разу она не пропустила молитвенный день. Злые языки утверждали, что ей, в сущности, и заняться-то нечем – ее муж и трое детей умерли от чумы, и она жила на скромные сбережения, оставленные ей покойным супругом. Время от времени Анна подрабатывала шитьем, но и этих доходов почти лишилась. Зрение было уже не то, и руки теряли былое проворство.
– Sed libera nos a malo…[10]
Но ей пока хватало сил, чтобы молиться. Ее тонкие губы не останавливались ни на секунду, а взгляд устремлен был на солнечный луч, который незаметно скользил по полу и подбирался к алтарю…
Двое мужчин вывалились из тесного проулка на овощной рынок и разорвали ближайший навес, чтобы остановить кровь. Какая-то служанка бросилась к ним на помощь, но получила удар по лицу.
Раненые заковыляли дальше. Они еще не вполне осознавали, что с ними произошло. Они получили отпор от женщины, от слабой женщины, которая, ко всему прочему, их покалечила. Раны горели огнем, и красная пелена застилала толстяку глаза.
Когда удалось остановить кровь, мужчины, ослепленные болью и злобой, направились в дешевый кабак, расположенный у городской стены.
Они шагнули в сумрачный зал, и все разговоры разом смолкли.
Корчмарь удостоил их беглым взглядом.
– И не надейтесь. В долг больше не налью.
– Пожалуйста… – прохрипел тощий, скривив птичье лицо. – Мы…
– Пошли вон! – проревел корчмарь и махнул двум увальням, стоявшим у дверей.
Они поднялись и попытались выставить покалеченных. Те начали отбиваться, толкотня переросла в ожесточенную потасовку, словно в кабаке только этого и ждали.
Толстяк получил ножом в живот. Он повалился на пол и вскоре испустил дух. Но другие уже испачкались в его крови.
И вместе с кровью к ним перешла зараза.
Случилось непоправимое…
– Sancta Maria, Mater Dei…[11]
Молитвы эхом разносились под сводами. Анна Дорфмайстер резко замолчала, ей послышались крики о помощи. Она прислушалась, но хор голосов перекрывал все прочие звуки. Анна присоединилась было к молящимся, как вдруг широко раскрыла глаза и снова замолчала. Внутренний голос подсказывал ей, что произошло нечто ужасное.
Тощий бродяга мчался по улицам, избитый и окровавленный. За ним гнались люди из трактира. Он побежал через рынок, расталкивая прохожих, оставляя кровавые следы на руках, лицах, одежде…
– Ave Maria gratia plena, Dominus tecum…
Анна безмолвно смотрела на алтарь, на измученное тело Христа. У нее вдруг появилось тревожное чувство. Что-то страшное надвигалось на город и на его обитателей. Она вытаращила глаза, пальцы судорожно вцепились в край скамьи.