Агнеш не возражала. Усталая, она неподвижно сидела в кресле и наблюдала за Марией Орлаи, каштановые волосы которой обрамляли ее по-детски кроткое лицо, словно заключенное в изящную раму. Давнее желание охватило Агнеш; когда она еще была девочкой, ей уже было знакомо это чувство: хорошо бы кто -нибудь изобрел такой аппарат, с помощью которого можно было бы видеть мысли и чувства других людей, или еще лучше - такой, который помогал бы передавать свои чувства другому!.. Хорошо бы Мария без слов поняла, как благодарна ей она, Агнеш, за этот вечер, за то, что она узнала, что другого человека, уже созревшего серьезного врача, мучает то же самое, что и ее, благодарна за то, что ей не пришлось сегодня ночью оставаться в одиночестве... Уже в полусне Агнеш сделала несколько глотков чая. Мария подошла к ней и стала кормить ее печеньем, как иногда кормят еще не совсем проснувшихся детей. Она не почувствовала, как Мария подложила ей под голову диванную подушку и укрыла одеялом. Не заметила, что лампа погасла и что там, за окном, в предрассветных сумерках деревья сбросили свой черный ночной наряд, их листва вновь стала зеленой, а черепица на соседней крыше - красной. Не видела и того, как Орлаи выскользнула из комнаты и пошла в больничную палату, откуда выносили покрытое простыней тело Иштвана Ача. Больница еще спала; санитары тихо катили коляску. Орлаи шла за ними, каблуки ее туфель мерно постукивали в тишине, и этот звук отдавался эхом, словно повторяя монотонное прощание. Только из коридора родильного отделения доносится плач пробуждающихся, требующих кормления новорожденных.
В гостях
Геза Ремер вместе со своим сыном Гезой Ремером младшим, девятнадцатилетним студентом, прибыл на самолете в Вену. Ремер младший прекрасно чувствовал себя в бывшей столице империи; правда, у собора святого Стефана громоздились неубранные руины и обломки, нищие толпой следовали за прохожими, а на Кертнерштрассе и по бульвару Грабен прогуливались миловидные женщины, причем восемь из десяти готовы были отдаться за банку сгущенного молока или овощных консервов.
Геза Ремер купил автомобиль Гудзон и с волнением готовился к поездке домой.
- Восемь лет не был дома, сынок, - повторял он, расчувствовавшись. Ремер младший пренебрежительно улыбался и пожимал плечами. Они сидели на бульваре, на одной из террас, наблюдая за фланирующими парами, за весело похохатывающими молодыми солдатами оккупационных войск, еще не нюхавшими пороха, и за льнущими к ним дамами.
- Сынок, помнишь ли ты еще гору Геллерт?
Молодой Геза, которого его кембриджские коллеги называли Георгом и который терпеть не мог свое непереводимое имя, раздраженно пожал плечами.
- Я уже сказал, old boy, [6] что ничего не помню.
- Ну конечно, конечно, - хмуро кивнул старик. Он сделал большой глоток лимонада и заглянул в свою записную книжку. - Мы прибудем после обеда, во вторник утром съездим на кладбище, на могилу твоей матери, а после обеда отыщем дядюшку Аладара. В среду... Ну, впрочем, посмотрим.
- Официант рассказывал, что в Пеште коммунисты стреляют из автоматов по автомашинам.
Старик расхохотался.
- Не говори глупостей.
- Но... Это совершенно точно. Он узнал это от человека, который вчера приехал из Будапешта.
Ремер махнул рукой, хотя он и сам с беспокойством думал о дороге. У него было ощущение, будто претворяется в жизнь его юношеская мечта: он стал капитаном корабля и в бурном океане открывает неизвестный доселе остров, может быть, даже сражается с людоедами и пиратами. Он сразу молодел, когда думал о том, что вот начинается великая авантюра его жизни, и старел, когда думал о том, что за железным занавесом наверняка не действует водопровод и он не сможет купить себе в аптеке питьевую соду.
Гудзон вел он сам. Его не обижало то, что сын разместился на заднем сиденье и в течение всей дороги не проронил ни слова, настолько старика закружил вихрь собственных переживаний. Порою он готов был прослезиться, завидев указатель дороги на венгерском языке «Комаром, 6 км.» Комаром, Комаром? Боже мой!.. Ведь он уже дома... Порою же он подозрительно обшаривал взглядом поля и кусты, откуда вот-вот выскочат большевики с автоматами. Но ничего страшного не произошло. Пограничная охрана разговаривала вежливо. В Дьере были открыты магазины, в витринах магазинов лежали товары. Люди входили и выходили, улыбались друг другу, в городах строили дома, работали каменщики, штукатуры; по шоссе ехали телеги, нагруженные доверху кукурузой. Геза Ремер смотрел на все это, не переставая удивляться, словно было бы более естественно, если бы небо оказалось красным, трава - лиловой, а вдоль австрийской границы вместо тополей и акаций в действительности возвышался бы железный занавес...