– И что тебе пришлось для этого сделать? – Если она собирается задавать подобные вопросы, то я не против. Пока они не касаются личного, я могу рассказать ей все, что она хочет знать. Живет она с тетей. Наверное, тоже хочет избавиться от опеки. Хотя на вид ей, должно быть, почти восемнадцать, так что в этом нет особого смысла. Мы с дедом занялись этим вопросом всего год назад, как только он узнал о своей болезни.
– Заполняешь бумаги, представляешь документы, подтверждающие, что тебе уже есть шестнадцать лет и что ты материально способен себя содержать. Твой опекун их подписывает, твое дело быстро рассматривают – и все, ты свободен.
Она кивает, словно мое объяснение ее устроило. Про деньги она не спрашивает. Видимо, воспитание не позволяет.
– А кто был твоим законным опекуном? – Интересный вопрос, но я не стану на него отвечать. Конечно, она может спросить у других. Уже все в курсе моей истории, но мне, я думаю, пока нечего бояться. Рано или поздно она все узнает, правда всплывет наружу – тут я даже не обольщаюсь. Просто приятно знать, что есть на свете еще человек, кто не в курсе всех моих трагических перипетий. По крайней мере, пока.
– Тебе какое дело?
– Да так, стало интересно, не он ли приезжал к тебе в воскресенье. Дрю сказал, у тебя гости, поэтому ты не пришел на ужин.
– Да, у меня действительно были гости, и уж точно не мой дедушка. Но я не стану обсуждать Ли с этой девчонкой. Ни сейчас, ни потом.
– Друг приезжал в город. – Я ожидаю очередного наплыва вопросов, но она замолкает. У меня самого имеется парочка вопросов к ней, однако Настя, похоже, больше не настроена говорить. И если сейчас попытаюсь продолжить беседу, то, боюсь, очень об этом пожалею.
Через десять минут тишины и болтания ногами она возобновляет свои расспросы. Я ожидал услышать от нее что-то другого плана, но с этой девушкой никогда нельзя знать наверняка. На этот раз ее вопросы хотя бы не вызывают у меня недовольства. Она спрашивает про инструменты, древесину, изготовление мебели. Не знаю, сколько вопросов она мне задает, но к концу вечера у меня заметно садится голос.
Когда она спрыгивает с верстака – ее универсальный способ сообщить о своем уходе, – я произношу то, что не давало мне покоя весь вечер:
– Ты не такая, какой я тебя представлял. – Я перехватываю ее взгляд: она выглядит слегка удивленной и крайне заинтересованной, пусть и пытается это скрыть.
– А какой ты меня представлял?
– Молчаливой.
Глава 18
Настя
Мамин голос. Первое, что я помню, когда открыла глаза.
«Моя красавица. Ты вернулась к нам».
Но как же она ошибалась.
Если Эдна Сент-Винсент Миллей[4] права и детство – это королевство, где никто не умирает, то мое детство закончилось в пятнадцать лет. Намного позже, чем у Джоша: у него оно, судя по тому, что я узнала от Дрю, закончилось в восемь. Подробностей я не знаю, потому что не спрашиваю у Джоша то, на что сама не готова отвечать.
В эти выходные мне придется ехать домой. Мама ждала моего визита месяц назад. Удивляюсь, как она еще не приехала сюда сама. Для Шарлотты Уорд не характерно дожидаться того, что ей хочется.
Вещей мне собирать немного. Почти вся моя старая одежда осталась дома. Кроме родных и психотерапевта, встречаться я ни с кем не планирую, поэтому свой наряд в стиле Голливудского бульвара оставляю у Марго, а значит, мои ноги будут мне благодарны по меньшей мере пару дней. В пятницу придется пропустить уроки в школе, чтобы пораньше приехать в Брайтон: надо успеть на прием к психотерапевту, на который меня записала мама. Думала о том, чтобы сообщить Джошу о своем отъезде, но в итоге даже не стала упоминать о нем. На это есть много причин, но основная заключается в том, что я не обязана перед ним отчитываться. Возможно, в воскресенье я и могла бы вернуться к шести, чтобы попасть на ужин, но будет лучше, если на этой неделе я его пропущу.
Переступая порог дома, где прошло все мое детство – он построен в совершенно нелепом викторианском стиле, – я чувствую себя в нем как рыба в воде. Ощущение мимолетное. Оно не настоящее. Подобно рефлекторной реакции; отголосок некогда испытываемой эмоции. Всего лишь на миг мне хочется вернуться домой, чтобы все в нем было, как раньше. А может, эти безмятежные дни мне только привиделись: они существуют скорее в моих воспоминаниях, чем в реальной жизни.
Мама сидит за обеденным столом – за него мы садились только по праздникам. На нем разложены первые пробные снимки. Мама у меня – фотограф, что уже само по себе забавно: она обладает сногсшибательной внешностью, но вы ее не увидите ни на одной фотографии, потому что всегда снимает она. Мама работает на себя и никогда не оказывается без заказов, ведь она – настоящий мастер своего дела, а значит, сама устанавливает правила, берется только за ту работу, которая ей по душе, приходит и уходит, когда ей вздумается. Все стены в моей спальне были увешаны ее фотоработами. Моими самыми любимыми. Бывало, я садилась за стол, просматривала вместе с ней пробные снимки и выбирала тот, что цеплял мой взгляд. Из множества фотографий только одна всегда откликалась в душе – я показывала на нее, и мама печатала ее для меня. Это был наш ритуал. Я даже не помню, какую фотографию выбрала в последний раз. Я и не знала, что она окажется последней. Сейчас я могла бы подойти к маме, сесть за стол и указать на снимок, но не делаю этого. Стены в моей комнате оклеены новыми обоями.
4
Эдна Сент-Винсент Миллей – американская поэтесса и драматург, третья женщина, получившая Пулитцеровскую премию по поэзии, одна из самых знаменитых поэтов США XX века.