Она смотрит в асфальт. Полностью, кстати, раздолбанный – такие вот тут дороги.
– Так я и думал, – вздыхаю я, воззрившись в голубое небо. – Всего вам хорошего, и…
Кто сказал, что театральные эффекты устарели?
– Хватит паясничать, – прерывает она мою тираду грустным, безжизненным голосом. – Сегодня вы всё узнаете, клянусь. Вы этого заслуживаете, как никто другой. Но учтите, если вам не понравятся мои откровения и вы осмелитесь заявить, будто я сумасшедшая…
Отлично, она сама это произнесла. Мне стоит высказаться по полной программе.
– А с чего мне это заявлять? – отвечаю я, переводя взгляд на ряды белёных староиспанских домиков с железными ставнями. – На моих глазах вы за две секунды лихо изжарили половину гарнизона Урадзиосутоку, вознеслись в облака над городом и рассыпались в песок. Вы и правда думаете, я удивлюсь любой дополнительной мелочи? Да будь вы сама Гаруда или новая инкарнация Будды – мне, собственно, без проблем.
Ольга слушает мою речь до конца, равнодушно кивает и скидывает гэта. Это называется «инфа усвоена». Шлёпает по асфальту босая, морщится – тот накалился под солнцем и обжигает подошвы. Она выглядит жутко уставшей, но вертит головой во все стороны.
Ровно через три квартала Ольга цокает языком.
– Я представляла себе Америку совсем иначе. – Её зрачки по-совиному расширены. – На форумах Сёгунэ пишут – тут-то и цветёт земля обетованная демократии, это вам не наша нацистская диктатура. Ведь в Калифорнии разрешены целых две партии! А что я вижу? Выжженная земля. Груды мусора. Магазины закрыты, шоссе пусты – даже такси нет. Заметили вон тот щит? Реклама телеигры «Последний живой»: собаки фермеров гоняются за китайцем. Разве так должна выглядеть настоящая демократия?
Вот теперь я уже не сдерживаюсь, хохочу в голос. Меня просто пополам перегибает посреди улицы, я откровенно давлюсь смехом, задыхаюсь, в глазах плывут пятна. Будь мы в Москау, меня точно посчитали бы психом и забрали в ментальный изолятор СС.
– О, какая роскошная детская наивность! – Слова даются мне с трудом. – Сразу две партии, верх демократической прелести, и да взорвётся ваш тоталитарный мозг! Правильно, обычно на выборах партия наци-социалов Калифорнии сменяет партию соци-националов. У одних на эмблеме свастика повёрнута в левую сторону, у других – в правую. Но разве имеет значение, какая партия у власти, если вся игра ведётся за кулисами театра марионеток? Посол Ниппон коку переставляет местных политиков, как пешки на доске. В Руссланде потому и упразднили НСДАП. На выборах эта партия (в Сёгунэ её прозвали «партией жмуриков и котов», ибо в списках депутатов часто находились покойники, и даже животные) всегда набирала сто процентов голосов. Так для чего нужны выборы?
Она берётся двумя руками за голову. С губ срывается страдальческий стон.
– Господи, откуда взялся этот ужасный мир… куда ни плюнь, нет ничего хорошего…
О, да у неё сегодня просто-напросто день открытий.
– Бога нет, а в остальном я с вами в кои-то веки раз соглашусь. – Пересохший язык царапает нёбо, как наждачная бумага. – Наш мир не удался. А почему? Всякий раз, когда мечтаешь о планетарном господстве, надо прикинуть – Папуа-Новую Гвинею я тоже завоёвываю? И вон те малярийные болота в Конго? И Гаити, выкосившее войска Наполеона жёлтой лихорадкой? Всё равно что трёхлетний ребенок попытается проглотить арбуз. При разделе мира между двумя державами множество земель оказались бесхозны: в каждую деревню гарнизон не поставишь. Куда проще поддержать в той же Калифорнии нужный режим, – японцам необходим контроль над Голливудом, он важнее нефтяных скважин, без развлечений люди бунтуют. Фюреру тоже следовало ограничиться Европой и Руссландом до реки Волги. Лишние завоевания означают лишние проблемы.
Похоже, она потрясена моей речью – страдания как рукой сняло.
– Вы рассуждаете, как «лесной брат», – усмехается Ольга. – Это я на вас так действую?
– И не мечтайте, – спешу я поправить её. – Просто я – здравомыслящий патриот рейха. Попробую объяснить на сказках. Если дракон по недоразумению (?) проглотил толстую принцессу, которая размерами превосходит его желудок, – бедняге суждено терзаться в болях и страдать от изжоги. Но отступать поздно: во-первых, действенного лекарства нет, а во-вторых, попытка извергнуть из себя принцессу разорвёт живот дракона, и…
…Я замолкаю, запнувшись на полуслове. Один всемогущий, неужели ты услышал мои обещания жертвы?! Да, ошибки нет – В МАГАЗИНЕ НАПРОТИВ ПРИОТКРЫТА ЖЕЛЕЗНАЯ ДВЕРЬ! Я не жду приглашения – толкаю ручку, врываюсь внутрь, и… в лоб мне упирается ствол дробовика. Толстая женщина в бигуди смачно харкает под ноги:
– Freeze, motherfucker! What the hell you doing here?[46]
– Простите, уважаемая фрау! – Язык англосаксов для меня полная тарабарщина, и я перехожу на немецкий: – У вас на вывеске изображён пистолет. Я хочу купить оружие и чего-нибудь попить. Впрочем, можно сначала попить, а потом оружие… На ваш выбор.
– Арийцы? – спрашивает тётка с ужасным акцентом, не опуская винтовку.
– Давно, – охотно подтверждаю я.
– Предъяви аусвайс крови, – лениво требует она. – Или катись отсюда в Африку!
Я аккуратно, не торопясь, достаю из внутреннего кармана пиджака пластиковое удостоверение. Карточка с голограммой расового отдела подтверждает арийское происхождение, как моё, так и всех моих предков до седьмого колена. Группа крови, анализ ДНК; у обычных людей (не выпускников «Лебенсбона») прилагаются также фамилии отца и матери, бабушки и дедушки, их фотографии. Тётка пихает карту в разъём на кассе и, шевеля губами, с трудом читает данные. Сразу видно, когда в школе учили немецкий, она с девками глушила вискарь в подвале. Или курила, тут не запрещено.
Осклабившись, владелица бигуди опускает дробовик.
– Жрец Одина… у-у-у, я-то, дура, сразу за пушку. Баба с тобой тоже арийская? Ага. Просто разные люди попадаются, а расовые законы у нас крутые: продашь ствол неарийцу, прямиком в полицайревир загремишь. Какие у тебя деньги? Калифорнийские доллары, марло или иены? Новые модельки я за баксы не продаю, их здесь мало кто берёт.
– Иены, – небрежно бросаю я, и лицо тётки краснеет от радости.
– Великолепно, сэр! – Она нажимает кнопку, и заслонка за спиной уезжает вверх, открывая витрину с оружием. – Что пожелаете? «Штюрмгевер», фаустпатрон – или, может, МГ-42?
МГ-42 – модель пулемёта времён Великой Битвы. Лента на 250 патронов, палит полторы тысячи выстрелов в минуту… Весь квартал можно вынести. Нет, спасибо, такой мастодонт мне незачем. А вот «штюрмгевер» – неплохой вариант, да и в сумку влезает без вопросов. Сняв с витрины, торговка передаёт мне детище конструктора Хуго Шмайссера, я проверяю затвор. Пахнет порохом. Автомат «бэушный», а значит, пристрелянный.
– Пять тысяч иен, – бурчит тётка, словив мой взгляд. – Так и быть, тебе – за четыре.
Нет, такой вариант не пойдёт. В Калифорнии оружие продаётся свободно, рано или поздно мы найдём нужный магазин, – хозяйка пытается нагло наколоть приезжих арийцев. Вступаю в жёсткий торг. Шаг к порогу, и цена снижается до двух тысяч.
Я отсчитываю банкноты с портретом императора Акихито. Подумать только, ещё до Великой Битвы доллар считался ценной валютой, а сейчас это – фантики от конфет. В самой Калифорнии три города штампуют свои баксы, и курс у всех разный – скажем, доллар СанФранциско дороже доллара Лос-Анджелеса. Рейхсмарку торговцы берут, потому что есть закон, обязывающий магазины принимать валюту Третьей империи.