Было у него — так нам казалось — три тайных желания.
Первое. Он мечтал выполнить хотя бы пару боевых вылетов как штурман, в качестве которого он когда-то, еще до войны, летал, правда, по слухам, не совсем удачно. А пара боевых вылетов повышала бы его авторитет, особенно среди высших субординационных инстанций: как же — начальник штаба и вдруг участвует непосредственно в боевых полетах. Кроме того, это могло бы послужить основанием для награждения его самым боевым орденом — орденом Красного Знамени, о чем он, не будучи вообще-то обойденным наградами, в глубине своей души помышлял. Однако это его желание в жизнь не воплотилось, в основном, наверное, потому, что в боевой работе полк нес определенные потери — на войне без этого не бывает, а подвергать свою жизнь излишней опасности — представляется, что так мог рассуждать Калиниченко, да еще когда явно приближается конец войны, пожалуй, не стоило: бог с ними и с дополнительным авторитетом, и с орденом — и того, что у него, Калиниченко, имеется и, возможно, будет, ему достаточно.
Второе. Он скрупулезно вел Летопись боевых дел полка, добивался красочного ее оформления, что входило в одну из главных обязанностей полкового «художника»; мечтал, чтобы эта Летопись после войны была бы издана одной из типографий Воениздата. И это было бы в самом деле замечательно. Однако по различным причинам Летопись в первые послевоенные годы издать не удалось — возможно, Воениздату было не до боевых действий какого-то там 6-го, пусть и Берлинского, и ордена Кутузова авиационного бомбардировочного полка, а затем Летопись каким-то образом затерялась. А жаль…
Третье. В полку был заведен порядок: запуск двигателей, когда экипажи находились в положении готовности № 1 — бомбы подвешены, пушки и пулеметы заряжены, двигатели опробованы, летный состав с пристегнутыми парашютами в открытых кабинах самолетов — производился по сигналу зеленой ракеты, подаваемой с КП полка. Так вот, эту ракету всегда выстреливал лично Калиниченко, не доверяя этого никому. Ему, вероятно, казалось, что выстреленная им ракета, определяющая начало боевого вылета, его самого как бы приобщает к участию в этом вылете. Это его «хобби», как сейчас принято иногда говорить, им выполнялось неукоснительно.
…Весной 1944 года Калиниченко временно командовал полком — Дорохов с большой группой летчиков и техников тогда переучивался на Ту-2. И вот, как-то ясным апрельским утром он перед строем всего оставшегося состава полка повел вообще-то очень нужный разговор о необходимости соблюдения правил хранения военной тайны. Говоря о том, что, по данным военной цензуры, иногда в письмах с фронта содержатся не подлежащие разглашению сведения, он произнес примерно такие слова: «…О нашем месторасположении, военной технике, командирах в письмах указывать категорически запрещается. Ну, а если уж кому-то не терпится сказать что-нибудь хорошее о своем командире, называйте его без звания, сокращенно — начальной буквой фамилии. Например, — «товарищ К.».
С тех пор его заглазно стали называть «товарищ К.»
Что касается старшего штурмана, подполковника Еремина, в строевой выправке, аккуратности и во всем облике которого просматривалось что-то от добрых традиций старого офицерства, то это был знающий свое дело, требовательный, но в то же время доброжелательный начальник. В нем подкупало ровное и в высшей степени корректное обращение и с начальниками любого ранга, и с нами
простыми смертными. Не терпел небрежности и малейших неточностей. Чрезвычайно, например, возмутился, когда на его вопрос — какое время показывают самолетные часы, один из штурманов ответил:
— Без пятнадцати минут три.
— Не без пятнадцати минут три, молодой человек (дело было днем), а уже четырнадцать часов, сорок шесть минут,
посмотрев на свои наручные часы, спокойно, но с долей назидательной укоризны в голосе поправил Еремин. Потом об этом «безобразии» он раздраженно упомянул на разборе очередных полетов. А потом в полку уже не было случая, чтобы кто-то с ошибкой на двенадцать часов, да еще не в требуемом порядке отсчитал показания самолетных АЧХО[5].
В служебных разговорах — от иных он старался воздерживаться — был краток и конкретен. Лишних слов не употреблял, только те, которые нужны для решения определенного штурманского вопроса. Хорошо знал сильные и слабые стороны всех штурманов полка — и опытных, проверенных в боевых делах, и молодых, еще «зеленых». Все это позволяло ему поддерживать штурманскую службу полка на достаточно высоком уровне.
Еремина уважали. Уважали и стремились не получать от него замечаний, высказанных спокойным, назидательным с укоризной голосом. Для этого требовалось совсем немного: не допускать в штурманском деле небрежностей и неточностей.
Почему-то вспоминается почти комический эпизод. Еремин, обладающий, пожалуй, самым большим в полку военным, жизненным и возрастным стажем, обладал солидной лысиной. Аналогичные лысины имели еще два однополчанина: инженер третьей эскадрильи Болдин и техник звена Романов. Все трое — уважаемые люди, мастера своего дела, хорошие офицеры.
Ну, летчики — народ веселый, на выдумки и подтрунивания горазд, большинство — молодежь, обратили внимание на эту отличительную особенность своих однополчан. И совершенно стихийно, неизвестно по чьей инициативе, как бы само собой получилось так, что когда на каком-либо полковом собрании избирался президиум из трех человек, и если кто-то называл кандидатуру, например, Еремина, то обязательно другими кандидатурами предлагались Болдин и Романов. Если первым предлагалось избрать Романова, то непременно другими кандидатурами назывались Еремин и Болдин. Нетрудно догадаться, чьи кандидатуры предлагались в президиум, если при выборах первой называлась фамилия Болдина. Выдвижение кандидатур на этом заканчивалось, все три кандидата единогласно избирались в президиум и обреченно — еще до голосования зная, что их непременно изберут — занимали места руководящего органа собрания, председателем которого традиционно становился Еремин.
…Когда так единодушно избранные члены президиума о чем-то совещались между собой, наклоняясь к столу, собрание с нескрываемым удовольствием обозревало сверкающие даже от света керосиновых ламп три сдвинутые друг к другу симпатичные лысины, что некоторым образом благотворно влияло на присутствующих, вносило в них дух иронии и бодрости. На фронте и это было иногда небесполезным.