Бунт в Боголюбове распространялся по закону эпидемии. Заговорщики отправили послов во Владимир, надеясь привлечь горожан на свою сторону. Владимирцы благоразумно отказались от такой «чести». Но жители Боголюбова поддержали убийц, забыв о благодеяниях Андрея Юрьевича, князя в общем-то незлобного.
Сложны и непонятны законы бунта, вовлекающие в его круговорот совсем мирных людей. Боголюбовцы не отличались воинственностью, но теперь, озверев, они разграбили дворец, похитили из него все ценное. Бунт. Все злы и ненасытны. Кто против злых, от злых же и гибнет. Бунт — время действий, а не размышлений и раскаяний. Раскаяние придет позже. И размышления тоже. Бунт — не вечен.
Тело князя выволокли на двор, бросили в огороде. Слуга его, Кузьмища Киянин (из Киева родом, киевлянин), подошел к телу и горько заплакал, как плачут старики над могилами младенцев. В дверях дворца зло ухмылялся Анбал Ясин. Кузьмища сказал укоризненно:
— Дай ковер прикрыть труп.
Анбал покачал головой:
— Не дам. Пусть тело сожрут псы. И ты его не трогай. Станешь нашим врагом.
Киянин разозлился:
— Изверг! Князь взял тебя в лохмотьях и в рубище, а теперь ты в бархате ходишь. Дай ковер!
Анбала потрясли слова смелого человека. Кудлатая голова бывшего ключника скрылась во дворце, ветер смахнул слезы Киянина на неприкрытое тело Андрея. Ключник принес ковер и корзно — княжеский плащ. Кузьмища вновь заплакал навзрыд, приговаривая:
— Столько побед ты одержал над врагами, а раскрыть заговор у себя дома не смог.
Старик завернул тело в ковер и корзно и, никого не боясь, принес его в церковь. Слуги Божьи испугались злобства толпы, не впустили Кузьмищу, лишь приоткрыли притвор, где тело пролежало двое суток.
Конечно же, то было не семейное дело, то был заговор. И цель его — не смерть Андрея Боголюбского, а бунт.
На третий день Арсений, игумен церкви Святых Козьмы и Демьяна, повелел внести тело князя в божницу, уложить в каменный гроб. Бунт распространился на окрестные селения и на Владимир. Страсти людские бушевали шесть дней.
На седьмой день из Богородичной церкви Успенского собора, построенного при Андрее, вышел протопоп Пикулица и отправился в путь с иконой Святой Богородицы. Ходил он по городу с иконой, не кричал, как на вече да на сходках, громкие слова, не пугал людей адом, не требовал от них покаяния, не уговаривал их, не просил ни о чем. А просто ходил и смотрел людям в глаза, и люди успокаивались, и затихал в их сердцах ураган, и затих.
В этот же день жители Владимира перевезли из Боголюбова в свой город тело Андрея. У Серебряных ворот встретили горожане князя и не удержались от слез. Долго плакали люди, и похоронили Андрея Боголюбского «с честью и пением, в чудной, хвалы достойной церкви Богородицы, которую он сам построил».
Так умер сын основателя Москвы, для Москвы вроде бы ничего не сделавший, если верить источникам, и, видимо, о Москве редко вспоминавший. Всю жизнь Андрей Боголюбский отдал на благо Суздальской земли. Долина реки Москвы, конечно же, входила в его владения. Но ему ни к чему были окрестности Боровицкого холма. Впрочем, как и другим князьям русским, о чем убедительно говорит динамика военных столкновений примерно за сто лет — начиная со второй половины XII века до 1238 года, до нашествия на Русь хана Батыя…
«Боголюбский, — писал Н. М. Карамзин, — мужественный, трезвый и прозванный за его ум вторым Соломоном, был, конечно, одним из мудрейших князей российских в рассуждении политики, или той науки, которая утверждает могущество государственное. Он явно стремился к спасительному единовластию и мог бы скорее достигнуть своей цели, если бы жил в Киеве, унял донских хищников и водворил спокойствие в местах, облагодетельствованных природою, издавна обогащаемых торговлею и способнейших к гражданскому образованию. Господствуя на берегах Днепра, Андрей тем удобнее подчинил бы себе знаменитые соседственные уделы: Чернигов, Волынию, Галич; но ослепленный пристрастием к северо-восточному краю, он хотел лучше основать там новое сильное государство, нежели восстанавливать могущество древнего Юга»[19].