— Дядя бы смог лучше… Без году неделя я стал хозяином своего двора, — пытался уклониться Симун от прямого обещания.
— Дядя, говоришь? — притворно удивился Белянкин. — И сам я так думал. Да, вишь, староват он. Тебе, выходит, передал свою линию. Надеется. И я надеюсь на тебя, Семен Тимофеевич.
«Хитер. Величает на каждом слове. Да и я ведь не лыком шит».
— Неопытный я, Фаддей Панфилович, — хитрит Семен. — Плохо еще разбираюсь. Посижу, послушаю других делегатов. Л то ляпну чего-нибудь, людям на смех.
— Дело говоришь, Семен Тимофеевич. Сначала послушай. Летось тут один вашенский сразу в кутузку угодил.
И тут Семен услышал о подвиге Осокина, которого в Чулзирме звали Заманой-Тимруком. Павел Мурзабай ехать на крестьянский съезд отказался, и Белянкин по совету Смолякова ухватился было за Тимрука, протащил его на уездном, выдвигал на губернский. А тот в конце своей довольно толковой речи взял да и ляпнул: «Вся власть — Советам! Земля крестьянам! Долой министров-капиталистов!»
— Подвел оп меня под монастырь, — закончил Белянкин свой рассказ. — Не то он придурковатый, не то уж слишком умен. Дурь-то у него небось выбили в кутузке!
Да, проспал кое-что Семен. И чулзирминцев, видно, не знает. Рассказом про Тимрука Белянкин еще больше насторожил Семена.
Па первом заседании Семен вертел головой, осматривая крестьянских депутатов со всей губернии. «А хлеборобов тут, пожалуй, и нет, — дивился он, — Кругом тучные бородачи в жилетках и при часах, а главарями — поджарые очкари при галстуках».
Слушает, наблюдает, думает Семен Мурзабай — товарищ Николаев.
Весь спор вокруг продовольствия. Богатеи не хотят давать городу хлеба, они понаглее и, пожалуй, злее самого Белянкина. Семен сам крестьянин, хлеб выращивает. Но он понимает, что городу нужен хлеб — и рабочему и солдату. А им, эсерам, и дела нет до этого. Анархисты и есть, только эти умышленно вносят беспорядок. Разум-то не на их стороне, а на стороне тех же большевиков…
К Семену в перерыв подошел человек, небольшой, худощавый, с длинными рыжеватыми усами.
— Вы, товарищ, случаем не из Кузьминовской волости? — спросил по-русски, но, не дождавшись ответа, радостно воскликнул на родном для Семена языке: — Так и есть. Здравствуй, здравствуй, дорогой Симун, сын Тимуша Мурзабая. Не узнаешь? Кхе-кхе, я же Тайманкин, если сказать по-нашему, по-чулзирмински, — Тайман Сахгар.
— Сахгар пичче! — обрадовался Семен. — Тебя и узнать-то без бороды невозможно.
— Помолодел, значит, — весело подмигнул Захар. — А ты, братец, возмужал, еще больше стал на отца похож. Вот если ты и умом пошел в пего, тебе нечего здесь делать!
Сразу стало веселее одинокому Семену, будто он с родственником встретился. Мал еще был Семен, но похороны отца хорошо помнит; женатый человек Тайман Сахгар заливался слезами, словно малый ребенок, над гробом Тимуша Мурзабая.
— Все пошли обедать. И нам, дружок, надо подкрепиться, — сказал Захар.
— Тогда пойдем к нам, в гостиницу, — предложил Семен. — Угощу тебя деревенским ширтаном[24]. Давно, наверно, не пробовал.
— Не соблазняй меня мурзабаевским ширтаном. Не пойду я в осиное гнездо. Там поговорить не удастся. Немало зажиточных чувашей среди делегатов, обманутых эсерами. Я лучше угощу тебя городским обедом в нашей столовой.
Здорово повезло Семену. Вот кто разрешит его сомнения, ответит на все вопросы. Захар Матвеевич понимает все с полуслова.
— На съезде тебе действительно нечего делать, — говорит Захар, хлебая пустой суп и лукаво поглядывая на Семена, брезгливо цедящего сквозь зубы городской «щербет». — Это кулацкий съезд. Резолюцию мы знаем наперед: не давать городу хлеба, не признавать Советской власти, ждать Учредительного собрания. Ну и пусть ждут. Мы созовем свой — бедняцко-середняцкий съезд и опрокинем эсеров. Пока нам недосуг. Первая задача: покончить с Дутовым. А эсеры обделывают под шумок свои грязные делишки. Но во время революции ничего втихую делать нельзя. Все выплывет наружу.
Семен удивлялся: он ведь и сам думал почти в точности так, как говорил Захар. «Эх, Сахгар пичче, Сахгар пичче! Ты, наверно, большевика из меня хочешь сделать. А не знаешь, что я человек нерешительный. Да и не будет мне доверия! Хоть и живу отдельно, все знают, что я почесть как сын бывшему старшине Павлу Мурзабаю…»
— Я понимаю, — словно угадал его мысли Захар. — Ты сейчас думаешь, а кто мне поверит, Мурзабаю? Поверят! Люди теперь все понимают по-новому. Ты — не Мурзабай, а Николаев, сын своего отца Тимуша. Я в тебя крепко верю. Не знаю, как поживают там мои, в Базарной Ивановке, — заговорил он о своем. — Надо бы перевезти семью в Чулзирму. Жена прожила бы как-нибудь возле братьев. Да нельзя мне в Оренбургскую губернию, пока там не установилась Советская власть. Вот выбьем Дутова… А пока надеюсь на Румаша, хотя и с ним давно потерял я связь.