«Ладно, — подумала она, — может, компенсация за полученную царапину окажется даже больше, чем стоимость килимов… Какой может оказаться эта компенсация?»
Даже сто долларов в пересчете на злотые по непрестанно растущему варшавскому курсу могли составить баснословную сумму. «А может, заплатят двести?»
В дверях гостиничного ресторана показался Джереми Асман. Это напомнило Доминике, что они еще не обедали: она все не отходила от своих килимов, а Лукаш перетаскивал банки с консервами из машины в холодильник, где им предстояло переждать время ремонта автомобиля. Она проголодалась и, мысленно вообразив изысканный обед дирижера, испытала вдруг к нему неприязнь. Кроме того, она вспомнила, как он ничуть не огорчился из-за повреждения автомобиля, в котором ехал, просто велел прислать себе новый… Все это не могло не вызывать к нему антипатии у человека, путешествующего не на свои деньги, а лишь из чьей-то любезности, и притом на взятом во временное пользование автомобиле, который никогда уже не вернется к хозяину в прежнем виде. «Боже! Геро взбесится», — подумала она, отчужденно глядя, как Джереми Асман, направляясь к лифту, вдруг остановился посередине вестибюля и, чем-то явно заинтересованный, направился в ее сторону.
— Откуда здесь… эти килимы?
Доминика не сразу поняла, что именно его интересует.
— Это мои… — запинаясь, произнесла она, — администрация отеля позволила их… здесь положить, поскольку наш автомобиль попал в аварию… впрочем, ваш, кажется, тоже…
— Да, — рассеянно подтвердил он. — Но… откуда, откуда они у вас?
— Я же сказала — это мои. Я сама их ткала, чтобы здесь, в Испании, продать. Я изучаю ткачество в Академии искусств в Варшаве… Возможно, вы слышали о популярности польского ткачества… Искусство польского художественного ткачества… — она вспомнила, какое неотразимое впечатление произвело это словосочетание на мисс Гибсон, и решила сейчас воспользоваться этим еще раз, — искусство польского художественного ткачества становится все более широко известным…
— Да, но этот узор… этот узор, — как-то странно повторял Асман.
Доминика искоса за ним наблюдала. Этот немолодой человек с припорошенными сединой волосами цвета шотландского терьера представлялся ей полной загадкой. «Нравится или не нравится ему узор на килимах?» Этот узор она скопировала с национальных лемковских[6] тканей, которые видела в одном доме в Бещадах во время прошлогодних своих каникул, и даже сохранила ту же расцветку: желтое и синее-типичное для тех мест цветосочетание, особенно выигрышное на кремовом фоне. И теперь никак не могла понять, нравится или не нравится это американскому дирижеру в ее килимах и отчего, собственно, они вообще привлекли его внимание, ведь такого рода вещи — область совсем не мужских интересов.
— Это народный узор, — пояснила она, — жителей юго-восточной Польши. Я воспроизвела его, конечно, в несколько стилизованном виде.
— Ах, не важно… не важно, — как-то не очень вразумительно прошептал дирижер. — Вы что… хотите продать эти килимы?
— Ну конечно, — еще тише прошептала Доминика, и сердце у нее замерло.
Асман вынул из кармана своей потертой куртки невзрачный и не менее потертый бумажник.
— Я их покупаю. Оба. — Она молчала, и тогда он спросил: — Сколько они стоят?
«Какую, он полагает, я назову цену? — в смятении думала Доминика, — Асман — это не какая-то там американка из Оклахомы! Какую же цену назвать, чтобы его не отпугнуть? Глупо будет, если я, словно какая-то торговка, стану уговаривать его и снижать цену, если она покажется ему слишком высокой. Но ни в коем случае нельзя назвать и меньшую, чем он предполагает. Скажу — пятьсот, пожалуй, это не слишком дорого…»
— Пятьсот, — пробормотала она.
— За один?
И тут Доминику оставило всякое присутствие духа.
— За оба, — ответила она.
Асман чуть заметно улыбнулся. Это не была улыбка торжества по поводу удачной сделки, это была улыбка, адресованная ребенку, каким представилась ему эта маленькая полька со смешными бантиками на плечах. Весьма смекалистая, как самой ей казалось, она в одно мгновение предстала абсолютно не приспособленной к жизни в жестоком мире, в котором нигде и никогда нельзя терять присутствия духа, и особенно в делах денежных.
Асман раскрыл бумажник и стал не торопясь отсчитывать сотенные банкноты.