— Спасибо, пан барон.
После таких приветствий не могло быть, конечно, и речи о деньгах.
Барон подходил к полке с винами, хвалил их марки, удивлялся, что бабушка так хорошо в них разбирается, и в конце концов приказывал отослать к себе несколько бутылок.
Бабушка, затаив дыхание, спрашивала:
— Пан барон заплатит наличными или записать на счет?
— На счет, на счет, пани Асман, — отвечал барон рассеянно.
И снова подавал бабушке руку и легким шагом выходил из лавки. Люди в городке говорили, что, когда он однажды преклонил в костеле колена, подошвы его ботинок оказались стоптанными до дыр. «Но автомобиль имеет», — ворчала бабушка. А женился он, говорят, на крупном имении где-то под Ярославлем, может, у жены голова помудрее, и сидят они в этом имении пока без извечного страха перед судебным исполнителем и кредиторами, перед которыми дрожит большинство обедневшей аристократии, разорившейся из-за мотовства, чрезмерной доверчивости к управляющим и своей бесхозяйственности. Способствовала тому еще и война, поскольку установленные после нее новые границы оставили часть имений за Збручем. Человек беднеет быстрее, чем богатеет, вот и барон стал тем, кем стал, — должником Сары Асман из-за каких-то несчастных трехсот злотых, которых не в состоянии ей отдать.
— Разве это гешефт, — шептала бабушка по вечерам, проверяя счета. — Разве это гешефт, если мои деньги не у меня, а у чужих людей? Пусть бы уж они были на каком-нибудь проценте, но они ни на каком не на проценте, они совсем теряют цену, если их не пускать в оборот. — Еремчик! — говорила вдруг бабушка громко. — Запомни себе как следует, Еремчик, что говорит тебе твоя бабушка! Никогда никому не давай в кредит! Кредит — это смерть деньгам и лавке. Даже если перед тобой упадут на колени, будут бить себя в грудь и клясться, что завтра отдадут, — будь как скала, Еремчик, будь…
Тут бабушка спохватывалась и на полуслове умолкала, ибо вспоминала, что он не должен стоять за прилавком в магазине, а в Америке или еще где-нибудь должен выходить во фраке на большую сцену, садиться за рояль и играть, играть как Падеревский…[8]
— И на кого же я эту лавку оставлю? — начинала тогда она причитать, а он сидел тихо и даже тихонечко всхлипывал в счастливой надежде, что, может, все-таки останется в этой лавке и ему не придется по нескольку часов в день барабанить на фортепьяно.
Но длилось все это недолго, бабушка приходила в себя, и ее охватывала обычная, подогреваемая превратностями судьбы энергия, и тогда снова слышался ее окрик: «Еремчик! Ты почему не играешь, Еремчик! Или ты хочешь свою бабулю свести в могилу?»
Он принимался играть, с трудом и коряво, умышленно ошибался, начинал сначала, и все для того только, чтобы бабушка поняла наконец, что он годится для лавки, и только для лавки, а не для фортепьяно. Но не в обычаях Сары Асман было менять однажды принятое решение, а житейской решимости в ней было столько, что хватало даже на разговор с паном бароном.
Он явился, как обычно, выскочив из автомобиля — в каскетке, твидовом пиджаке, брюках гольф и клетчатых гетрах, — подал бабушке руку и проговорил:
— Как здоровье, пани Асман…
Но бабушка вместо обычного: «Спасибо, пан барон», кашлянула, опустила глаза и начала совсем тихо, но очень веско:
— А какое, вы думаете, может быть у меня, пан барон, здоровье, если время такое тяжкое, что всяк десять раз ощупает в кармане злотый, прежде чем решится его истратить?
— Да, конечно… — пробормотал барон, — с деньгами теперь очень трудно.
— Святые ваши слова, пан барон, с деньгами очень трудно. А пусть теперь пан барон себе представит, что есть такие, у кого ни единого злотого не водится, а и водится, так он не хочет его истратить, а я плачу наличными за свой товар, и когда люди выносят его из моей лавки з а д а р м а, то что я с этого имею? А имею я с этого одни убытки, пан барон. И сплошной разор и стыд на старости лет…
— Ситуация действительно сложная. — Барон по-прежнему не принимал все это на свой счет и, повернув голову в сторону полок с винами, окинул их внимательным взглядом.
— И вы называете это ситуацией, — чуть повысила голос бабушка, — никакая это не ситуация, а катастрофа. Катастрофа! Я всюду должна дать живой злотый, а мне люди платят одним «спасибо». А что человек может иметь с этого «спасибо», пан барон и сам хорошо знает. Мой внучек — Еремчик, поздоровайся с паном бароном, — мой внучек ходит к пани учительнице Гавлюк. Она дает ему уроки игры на фортепьяно…
— На чем? — спросил барон.
— На фортепьяно, — с гордостью повторила бабушка. — Но или вы думаете, что она, пани учительница Гавлюк, хотя бы одну нотку покажет Еремчику за «спасибо»? Два злотых он должен принести и положить ей на фортепьяно. Два злотых за один час.
8
Падеревский, Игнацы (1860—1941) — польский пианист, композитор, политический деятель. В январе — ноябре 1939 г. — премьер-министр и министр иностранных дел Польши.