— Да, О’Келли. Айрин О’Келли. Бриджит звали мою мать. Только это было очень давно, в другой жизни.
Руби в изумлении обернулась.
— Ты вспомнила! Как же все просто! Ты права: за этими стенами совершенно другая жизнь!
— Ищи, — сказала Айрин, — я вспомнила не все.
— Ты помнишь, откуда ты?
— Я приехала из Ирландии.
— Кто упрятал тебя сюда?!
— Догадываюсь, но точно не знаю.
— В каком году? На документах проставлены даты — так было бы проще искать.
— Этого я не помню.
— Ты права: здесь нет времени.
Потеряв терпение, Руби свалила бумаги в кучу, а потом принялась лихорадочно раскидывать.
— Ты умеешь читать? Тогда помогай!
Они возились не менее часа, пока нашли то, что нужно. Руби чихнула, отряхнула пыль с волос, уселась на пол и заглянула в документ.
Айрин присела на корточки. Содержимое этих бумаг для нее было ни больше ни меньше как Божьим откровением. В них было записано ее прошлое, а также лежал ключ к будущему, будущему, которое перечеркнула чья-то невидимая, властная рука.
— «Дни мои прошли; думы мои — достояние сердца моего — разбиты»[12], — как нельзя к месту повторила она слова, которые некогда слышала от отца Бакли. Она его вспомнила. Значит, вспомнит и остальное.
Губы Руби шевелились — она читала. Айрин ждала, не сводя с нее взгляда, наблюдая за тем, как меняется ее лицо.
Внезапно Руби с силой скомкала бумаги и произнесла странным, чужим голосом:
— Зря я это затеяла. Пошли отсюда!
На что Айрин тихо, но твердо ответила:
— Отдай!
Глаза Руби забегали, она прижала документы к груди, потом вскочила и попыталась затолкать их на верхнюю полку. Завязалась бесшумная борьба. Бумажный поток хлынул на пол, и в комнатке воцарился хаос.
Возможно, из-за отчаянного желания узнать правду Айрин оказалась сильнее. Запыхавшаяся, растрепанная, она вырвала добычу из рук Руби, расправила листы и впилась взглядом в неровные строки.
Руби тяжело дышала. Она успела проговорить:
— Постой! Тебя в самом деле зовут Айрин О’Келли, и с тобой произошло нечто ужасное — неудивительно, что ты повредилась умом!
— Мне все равно. Я хочу знать правду.
У Руби лязгнули зубы. Она никогда не страдала избытком милосердия; навидалась и звериной грубости, и жестокости и всегда считала, что человека проще научить плавать, если без колебаний швырнуть его в воду. Но то, что содержали эти бумаги, было слишком даже для нее.
— Хочешь знать правду?! Ты… тебя изнасиловал темнокожий невольник твоего дяди, после чего ты родила ребенка, который умер. У тебя были очень тяжелые роды, началась горячка, и ты очнулась такой, какой сюда попала. Родственники не захотели и не смогли держать тебя дома.
Айрин пошатнулась. Она перестала ощущать реальность. Память унесла ее сперва на зеленый остров, а после вернула туда, откуда начался ее печальный путь во тьму.
Она вырвалась из душной комнаты, словно надеясь, что глоток свежего воздуха поможет ей преодолеть острую боль, которая впилась в нее с такой силой, что она не могла ни кричать, ни звать на помощь.
Мрак охватил ее со всех сторон, и она боролась с ним, разорвав на себе рубашку и расцарапав лицо. Перед глазами плыли грязно-белые стены коридора, в ушах стоял гул, а грудь сжимало железным обручем. Когда Айрин наконец поняла, что желает вырваться из самой себя, она упала на пол и застыла без единого движения и стона.
Руби сидела на грязном матрасе в комнате с голыми стенами. Звенящая тишина нарушалась лишь редкими шагами сестер.
Два раза в день одна из них проталкивала под решетку поднос, который Руби с решительным видом отодвигала обратно.
Она хотела видеть доктора Брина. Она желала знать правду о своей судьбе и о судьбе той, чью хрупкую жизнь до основания разрушила неосторожным прикосновением.
Наконец доктор пришел. Остановившись по другую сторону решетчатой двери, он вопросительно уставился на Руби, которая сказала, вызывающе тряхнув головой:
— Я позвала вас для того, чтобы задать вопрос: я в тюрьме? Или в монастырской келье? Если последнее, то не кажется ли вам, что мне поздно постригаться в монахини!
— Мисс Хоуп, вы в больнице.
— Вот как? Значит, таким образом меня лечат?
Доктор смотрел на нее с нескрываемой жалостью.
— Увы, мисс Хоуп, ваш случай безнадежен, и вы это знаете. Я решил вас запереть, чтобы вы еще чего-нибудь не натворили. Что касается вашей болезни, ее можно вылечить лишь отрубанием рук.