— Ничего не значили? — переспросил Саймон, и по тону его голоса я понял, что он ни на секунду мне не поверил.
— Абсолютно.
Мне уже понравилось врать.
Саймон начал говорить таким всепонимающе-утешающим тоном, что я даже подумал, не слушает ли и он программу Барбары Вайт.
— А ты уверен, что говоришь это не потому, что просто решил наконец забыть ее и жить дальше?
Я терпеть не могу в нем эту уверенность — мол, вот так запросто, всего за пару секунд, я могу разобраться в любой ситуации. Видите ли, только ему самому, одному-единственному в целом свете, разрешалось быть непостижимым. А ведь на самом деле все, что он знал о жизни, он выудил из музыки. В этом и заключалась его самая большая слабость. Он не понимал, что жизнь не всегда можно свести к содержанию популярной песенки в три с половиной минуты длиной.
— Да, — соврал я снова, — уверен. Дело совершенно не в этом. Слушай, она была вполне ничего, тут ты прав, и мы с ней неплохо проводили время. — Я посмотрел на фотографию Агги на стене и подумал, не порвать ли ее в качестве демонстрации силы духа. — Я и впрямь здорово расстроился, когда мы расстались, но не забывай, в какую тоску я впал, когда объявили, что «Черную гадюку» больше показывать не будут. — Я увильнул от уничтожения фотографии. Вместо этого я взял фломастер, закрасил Агги один зуб, нарисовал бороду, очки и кустистые брови. — У нас с Агги с самого начала были разные цели в жизни. Она стремилась к неземному, а я — натура приземленная. Она хотела узнавать жизнь на собственном опыте, а я предпочитал сидеть дома и изучать жизнь по телевизору. Мы были обречены. У нас не было ничего общего.
Я устроил себе маленькую овацию, на сцену полетели букеты.
Саймон же только спросил:
— Так ты ее забыл?
— Кого забыл? — пошутил я.
Мы засмеялись, но смех Саймона звучал как-то неуверенно, как будто он просто хотел меня поддержать за компанию.
— Слушай, — сказал он, — хорошо, что ты мне все это выложил.
— Ага, — согласился я. Таким Саймон мне нравился, да и мысль, что я теперь сам по себе, без Агги, — тоже. — И я так думаю. Просто как камень с души свалился. Знаешь, как это бывает, когда все в себе держишь. Ничего хорошего.
— Да, ты прав, ничего хорошего, — согласился Саймон.
Тут он выдержал театральную паузу. Такую театральную, что его не перемолчали бы все действующие лица любой из пьес Гарольда Пинтера[49] вместе взятые. Представления Саймона о законах драмы были логическим продолжением его рок-н-рольной личности. Жизнь для него была всего лишь цепочкой событий, которые совершались лишь для того, чтобы он мог писать о них песни. Саймон все время пребывал в поисках какого-нибудь сильного переживания, которое он мог бы запихнуть в два куплета и три припева. Я не сомневался, что именно поэтому у него было столько девушек и с каждой из них он вел себя, как последний мерзавец. Из хороших и ровных отношений, так же как и из добропорядочного поведения, много песен не выжмешь.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — заявил Саймон. — Поэтому я вчера и позвонил.
Я подумал, уж не изменяет ли он опять Тамми, с ним такое уже не раз случалось. Но насколько мне было известно, он ни с кем на стороне не встречался, он был слишком занят работой над своим шедевром в Лондоне, чтобы отвлекаться на женщин.
— Прости, парень, — продолжал он, отыгрывая сцену по всем правилам. — Я даже не знаю, как тебе сказать, поэтому скажу прямо. У меня было «это» с Агги.
— Что у тебя было?
Я хорошо расслышал, что он сказал, и все прекрасно понял, но мне нужно было еще раз это услышать — может быть, чтобы просто помучить себя.
— У меня было «это» с Агги.
Голос у Саймона заметно подсел, похоже, ему бы не помешал сейчас стакан воды. И в пору было прокашляться, чтобы прочистить горло.
Я спросил:
— Какое именно «это» у тебя с ней было? — Я был бесстрастен. По крайней мере, мне так казалось.
— То самое «это», которое бы тебе в свое время очень не понравилось, — ответил он.
Странно, но все мои чувства пребывали в самовольной отлучке. Мозг приготовился выдержать наплыв эмоций, но на уровне ощущений был полный штиль. Может быть, мое желание исполнилось? Может быть, я все-таки ее забыл? Я тупо посмотрел на изрисованную фотографию Агги и слабо улыбнулся.
— А мне-то что? — выговорил я. — Агги может делать что угодно с кем угодно, это ее личное дело. Просто я подумал… — Тут уже мне пришлось выдержать театральную паузу, потому что я понятия не имел, что именно я подумал. — Я просто подумал, ты мог бы быть и потактичнее. Я понимаю, уже три года прошло, как мы расстались, но все равно это слишком. Ты же мне друг, в конце концов. И что ты собираешься делать дальше? Прыгнешь в мою могилу, когда я отвернусь? И что скажешь? «Прости, Вилл, не знал, что она тебе понадобится»?