- Рад видеть тя, боярин Герасим.
Герасим с коня долой, отвесил князю поясной поклон, коснувшись земли перстами правой руки.
- От князя Ярослава к те, князь. Не дерзости ради, а по княжьему повелению речь моя. Послал меня князь Ярослав спросить тя, князь, зачем покинул ты Тмутаракань, к чему Чернигов ищешь?
- Когда брат мой Ярослав из богатой и вольной Новгородской земли ушёл и всей Русской землёй завладел, не спрашивал я его, к чему это. Я же не Киев прошу, а Чернигов. А от Тмутаракани не отказываюсь, то тоже моя земля…
Герасим сделал шаг вперёд, сказал смело:
- Князь Ярослав не даёт те Чернигов и велит воротиться в Тмутаракань.
Мстислав потемнел лицом, ответил раздражённо:
- Передай, я ему не челядин, а князь и на отчую землю право имею, как и он. А со своего пути не сверну, пусть не стращает.
- Ох, князь Мстислав, не искушай себя.
- Слова непотребные говоришь, - озлился Мстислав, - и посольство правишь не по чести. Ворочайся к Ярославу и скажи, что я иду не один, а с дружиной, и коли он силой надумал мериться, не побегу. Теперь же ступай, боярин Герасим.
Круто поворотив, Мстислав направился в шатёр.
2
Гридин Василько с нетерпением дожидался княжеского выхода. Привёл своих рынд Пров, назначенный совсем недавно их десятником. Рынды все на подбор, молодец к молодцу, броней поблескивают, сдерживают ретивых коней. Василько засмотрелся на Прова. Вот таким молодым и он был, когда в Тмутаракань ушёл. Не заметил, как время пролетело…
Переступил Василько с ноги на ногу, руки на перильце положил. Тяжко давит грудь кольчуга. Не предстоящий бой страшит гридня Василько, а совесть гнетёт…
Раздались шаги. Василько поднял голову. На крыльце показался Ярослав в полупанцире, поверх брони багряница, отороченная горностаем, накинута. Положив руки на рукоять меча, он окинул взором двор, видно высматривал княгиню, и медленно, прихрамывая, принялся спускаться по ступенькам. Увидев Василька, приостановился, вскинул брови:
- А ты почто не в полку? Он-то давно выступил.
Василько ответил тихо, но внятно:
- Князь Ярослав, остался я оттого, что потребность имею к тебе. Дозволь её высказать.
- Ну, говори. Вишь, княгиню ждать заставляешь.
С женской половины вышла Ирина в парчовом платье, голову шёлковый плат обвил, лицо бледное.
- Князь, прошу тя, освободи меня от боя.
- Ты о чём? - переспросил удивлённо Ярослав, не сразу сообразив, что говорит ему этот воин.
- Освободи меня, князь, от этой рати, - не отводя глаз, снова повторил Василько свою просьбу. - Три лета я у тя в дружине, князь, а до того, коли не забыл, служил я князю Мстиславу. Ныне те, с кем ты, князь, биться собрался, мне товарищи, и рука моя не обнажит меч против них. Пойми меня, князь…
Потупил голову Ярослав, долго хмурился, наконец поднял глаза на Василька:
- Ты воин, поступаешь по чести, а я тя не неволю.
Сказав это, он сошёл с крыльца, обнял княгиню.
- Ну, Иринушка, ехать мне надобно.
Рта не раскрыла княгиня Ирина, не проронила скупой слезы. Кровь варяжская холодная поборола.
Гридин подвёл коня, придержал стремя. Звеня железом, Ярослав уселся в седло, разобрал поводья. Сытый конь, приплясывая, взял с места в рысь. Пров приподнялся в стременах, взмахнул одетой в кожаную рукавицу рукой, и рынды поскакали за князем.
Василько посмотрел вслед задумчиво: «Где мудрость князей, отчего войной идут друг на друга? Иль не могут полюбовно спор решить? А речь оба, и Ярослав, и Мстислав, о Руси ведут, и оба будто за неё радеют. Ин же как городом поступиться, так мечи обнажают…»
Постояв ещё немного, Василько направился к коновязи. Отвязав узду, гридин уселся верхом, пустился за дружиной.
Сошлась русь за Лиственом[134] не на братчину[135], а схлестнулась в кровавой усобице…
Желтели осенней позолотой леса, и алела рябина. В тот день хмурое небо нависло низко над землёй и скрыло солнце…
Широким строем развернул полки князь Ярослав, тугим луком напружинились тмутараканцы…
Разглядел Мстислав, как наёмные варяги железным клином выдались, сказал:
- А пошлю-тко я против свевов черниговских удальцов.
И поставил в челе полк пеших черниговцев, что привёл ему на подмогу посадник Ростислав. На крылах касогов выставил, а отборной верхоконной дружине велел ждать своего часа.