Полощет ветер голубые княжеские стяги, раскачивает святые хоругви. Русские хоругви над русскими полками.
Запели серебряные трубы, и закованный в железо одноглазый ярл Якун первым повёл своего варяжского «вепря». Взяли их «свинью» в топоры и шестопёры пешие черниговцы, сошлись грудь с грудью. Гикая и визжа, ринулась на сечу касожская конница.
В звоне металла, в треске копии потонули крики и стоны, в смертельных судорогах храпели кони…
Время на ночь перевалило, крупными каплями сорвался грозовой дождь. Перечертила молния небо, осветила искажённые злобой лица…
Люто бьётся русь!
Шлёт тысяцкий Роман гонца к Мстиславу:
- Не подоспело ль дружине за мечи взяться?
Встал Мстислав в стремена, видит, нет никому перевеса, решился:
- Скажи боярину Роману, пора!
«Пора!» - пропели трубы.
- Пора! - откликнулась Мстиславова дружина и ринулась, выдохнув единым голосом: - Тму-та-ра-кааань!
В топоте застоявшихся копыт качнулась земля. Врубились гридни. Не выдержали киевляне свежесильного удара, попятились, побежали…
О том сражении, тайно от князя Ярослава, запишет погодя Кузьма сии слова:
«…А от Листвена, положив полки многие, бежал князь Ярослав, минуя Киев, искать защиты у Новгорода. Ярл же Якун, в бесславии погубив варяжскую дружину и потеряв на поле брани своё златотканое корзно, за море уплыл и там умер, не вынеся позора…»
Ветрено… Ярко зажёгся восход.
Затихло поле. В Листвене-городке отдыхают воины от боя, и только бодрствует князь Мстислав. Кутаясь в корзно, медленно обходит поле, подолгу стоит перед убитыми, вглядывается в мёртвые лица. Вот лежат тмутараканцы, а рядом вечным сном спят Ярославовы гридни. Там, не выпустив из рук сабли, распластались касоги. Как шли клином варяги, так и смерть приняли от черниговского топора…
- Зри, князь, зри, как русич русича изводит, - раздался позади укоризненный голос.
Вздрогнул от неожиданности Мстислав, оглянулся. Узнал неизвестно как появившегося Василька, спросил:
- И ты против стоял?
- Нет, - покачал головой Василько, - не был я тут, и попусту, княже, твоё злобствование.
- Не злобствую я, - вскинул брови Мстислав. - Скорблю, глядючи, к чему доводит наша княжья котора[136].
Вишь, - обвёл он рукой вокруг, - и я в том повинен. - И после долгого молчания сказал: - Велеть, чтоб тела их земле предали по чести.
И пошёл, скорбно потупив голову. Ветер теребил ему волосы, срывал корзно. Чувствуя, что Василько идёт за ним, Мстислав снова заговорил:
- Полонённые гридни сказывают, что Ярослав в Новгород отправился…
Василько ничего не ответил, и Мстислав продолжал:
- Хочу просить тя, чтоб ты, Василько, письмо моё свёз ему. Пускай воротится в Киев, отступится от Чернигова. Довольно раздоров, довольно губить Русскую землю. Неужели не урядимся мы? Ему Киев, мне Чернигов и Тмутаракань, где мой посадник сидит, Ян Усмошвец… Так доставишь ли письмо Ярославу?
- Повезу, князь! Немедля поеду!
…В то же лето, собравшись у Городца, переделили братья Киевскую Русь. Одному земли по правую руку от Днепра, другому по левую да ещё Тмутаракань с Белой Вежей. Сел Ярослав в Киеве, Мстислав в Чернигове…
КНИГА ВТОРАЯ. ЧЕРНИГОВ
СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ
1
очью разыгрался порывистый ветер, и Десна взыграла. Волны с шумом плескались о берег, и их рокот доносился до княжьих палат. Небо заволокли сплошные тучи, и оттого в княжеской опочивальне сделалось темно, слюдяные оконца едва пропускали свет. Мстислав лежал на широкой лавке, покрытой медвежьей шкурой, укрывшись лёгким одеялом, и слушал вой ветра.
В палатах было не жарко, печи давно погасли, остыли, но князь холода не чувствовал. Он пробудился давно, ему не спалось. Мысли блуждали, перебрасывались с одного на другое. Вот уже на пятый год перевалило, как он в Чернигове. Прошлым летом пришли к нему касожские воеводы.