Впоследствии она показала, что исстратила эти деньги на революционное дело. Она была замучена в Питере жандармами.
Предполагали что эти деньги были даны Маловичке как взятка. Маловичко был чист. Мы ни копейки не могли бы дать ему, так как считали эти деньги не своими, да у нас и не было их на руках… Мы слишком были брезгливы, щепетильны, строги к себе, чтобы распоряжаться деньгами, предназначенными для другого дела.
Арестованную Россикову бросили в подвал морили голодом, не давали в течение восьми месяцев ни чистого белья, ни гребешка… Можно себе представить во что обратилась эта женщина! Исхудавшая, измученная, с колтуном на голове… Она была страшна. Но ум не покидал ее… Ненависть к царскому правительству, ясно выраженная в ее речи на суде была так сильна, так обоснована, что становилось жутко… Она не была подсудимой — она была судьею…
Все мы были приговорены к виселице, кроме уголовных, конечно, Погорелова и Морозовой. Моловичко был освобожден с лишением права поступать на должность.
Россиковой отменили смертную казнь за ее несомненные заслуги во время Турецкой войны в 1876 и 1877 гг. Она была сестрой милосердия как раз тогда, когда свирепствовали самые тяжкие эпидемические болезни и от солдат получила георгиевский крест. Вешать такую скромную, великодушную, честную, самоотверженную сестру милосердия было зазорно даже для царского правительства.
Казнь заменили ей вечной каторгой.
Меня и Елизавету Николаевну Южакову за молодостью и посредствующее участие на вечное поселение с лишением всех прав, как гражданских, так и имущественных. Южакову приобщили к другому делу и отделили от нас.
Меня и Елену Ивановну отправили в Московскую пересыльную тюрьму, где мы должны были оставаться до весны, когда начнется отправка партии в Сибирь.
Поместили нас в Пугачевскую башню. Добрый смотритель Московской тюрьмы разрешил нам поместиться в одной камере… Тут я заметила, что Елена Ивановна психически больна… Не выдержала, сломилась богато одаренная натура!
Благодаря смотрителю, который доставлял нам книги, мы много читали. Елена Ивановна помогала мне изучать французский язык.
Ночь… мертвая тишина… раздается лишь по временам томительное «слу… у… шай, слу… у… шай…»… Уснуло все… спит уже и в среднем этаже чудная певица-самородок Гапка Ищенко, она же злостный провокатор и шпионка. Сидим на кроватях, снятых с цепей… На день они привешиваются к стене, чтобы можно было повернуться в крошечной гробообразной камере… Стула, конечно, не полагалось… Крошечный, тоже прикрепленный к стене, столик… у входа «параша»[2])… Вдруг обе слышим совершенно ясно шорох под моею кроватью… Ясно, до чрезвычайности ясно, кто то повернулся под нею.
«Тш… тш…» прошептала Россикова, «это Гапка подползла к нам змеею». Тут я окончательно убедилась, что дорогое близкое мне существо, умалишенное.
На рассвете тоскливо ворковали голуби… «Ты думаешь, это голуби», говорила мне Елена Ивановна, «нет, это души замурованных в этих стенах»… Сомнения нет, со мною больной человек… Да и что мудренного после того, что пережила эта мученица!..
Когда арестовали Россикову и Погорелова, последнего избивали в ее присутствии, требуя выдачи денег и соучастников. Надзиратель, бивший Погорелова, поднял было на Россикову руку… «Я не защищалась» говорила она мне, «я только посмотрела на него в упор, рука опустилась».
Губернатором в Херсоне был друг ее отца, завзятый либерал, повлиявший на нее в юношеском возрасте так, что она всем сердцем, чистым сердцем своим, полюбила угнетенный народ… Она не остановилась на полу-пути… Она без расчета двинулась вперед и вперед.
И вот этот самый губернатор (не могу вспомнить его фамилию), которому она доставила «неприятности», подкопом под Херсонское казначейство, жестоко мстил ей: вместо камеры — подвал с цементным полом, вместо кровати тонкий слой соломы, брошенный на пол. Кормили селедкой и не давали пить. Ключник вносил графин наполненный водою, показывал его, вертел его около нее и уносил, не дав утолить жажду… Такой молодой женщине, едва достигшей 33-х летнего возраста не давать чистого белья в течение такого долгого времени!..
Всего этого было мало: однажды ночью, совершенно неожиданно, вошла в этот подвал 14 летняя девочка и стала на коленях, целуя руки Елены Ивановны, умолять ее выдать соучастников, чтобы избавить папу от «неприятностей»… Это была бывшая ученица Россиковой, дочь выше упомянутого губернатора.
«Поверишь ли», говорила мне Елена Ивановна, «большей муки для меня не было: девочку, девочку, любимое мною дитя, прислать уговаривать меня выдать соучастников»…
2
Деревянная ночная посуда, старая престарая, из которой, не смотря на все старания заключенных, исходило ужасное зловоние.