— Не только. Ещё и инвалиды, больные, ущербные. Если кто-то совершит преступление — его делают инвалидом: отрежут там язык или выколют глаз прилюдно — и есть основания считать приравненным к мутанту, а значит присвоить восьмой-девятый уровень. Да и УЗ-7 — это группа риска. Они ночуют внизу, но работа их, главным образом, связана с верхними помещениями или выходами на поверхность. А, значит, они быстро гробят здоровье. Если УЗ-7 приболеет или не выполнит норму, ему могут запретить ночёвку внизу — и тогда седьмой уровень уже ничем не отличается от восьмого-девятого. Им совершенно наплевать — будет это больной сорокалетний мужик или же двенадцатилетняя девочка-подросток, случайно подвернувшая ногу.
Порою в верхних помещениях не хватает рабочих рук. Тогда они делают чистки. Администраторы составляют список «не подтвердивших свой уровень значимости» из числа неугодных и отдают его военным. А те идут по списку, выдёргивают «шестых» и «седьмых» из своих жилищ и тянут наверх, передают мутантам-надсмотрщикам. Те же, в свою очередь, устраивают им жёсткий приём. Ведь мутанты, которым выше восьмого никогда не подняться, ненавидят нормалов.
— Дикость какая-то.
— Эту дикость они называют научной упорядоченностью и оптимализацией. Поэтому-то партизаны и отошли от Центра. У нас голоднее, в Верхних лагерях больше народу, живём меньше, но хотя бы всё по справедливости. А здесь сплошной цинизм.
— И чего ж они терпят?
— А куда деваться? Лет пять назад было восстание на «Институте Культуры» — его подняли шестые-седьмые уровни, седьмые-девятые на верхних помещениях поддержали восстание. Свою станцию они объявили «Незалежнай Камунай»[7]. Продержались две недели. Потом восстание жёстко подавили и всё население — от мала до велика, даже младенцев, и даже администраторов, которые не поддержали восстание (но его допустили!) изувечили и распределили по верхним помещениям, передав их в руки свирепых мутантов-надсмотрщиков. А на Институт Культуры заселили переселенцев с других станций, бункеров и убежищ. После этого восстаний не было. Ну, бывают, иногда, мелкие протесты, когда из семьи забирают родившегося ребёнка с отклонениями или кого-нибудь приболевшего. Однако любое возмущение — и ты оказываешься на два-три уровня ниже. Поэтому они и терпят.
Радист взглянул другими глазами на порядок на Октябрьской. Он увидел разрисованных цифрами людей, которые или что-то делали, или бежали или быстро шли. Никто ни с кем не общался, даже детские голоса были редко слышны. Все они любой ценой стараются повысить свой уровень значимости. Правда здесь, в отличии от Партизанских станций, было достаточно много и тридцати- и сорока- и даже пятидесятилетних центровиков. Но на лицах всех лежала печать какой-то загнанности, неудовлетворённости. На одной стене краской была выведена надпись: «Кто не работает — тот не ест!». На противоположной нарисован свирепого рода мутант с призывом: «Или работай, или иди к нам!». Вот только пару жителей с пятёрками и шестёрками, такие как детина Серик, позволяли себе некоторые вольности.
Вонючий полумрак партизанских лагерей с их шумной суетой и детским гомоном ему показались более уютными и приветливыми, чем чистая и светлая упорядоченность Октябрьской.
На Октябрьской им не предложили остаться отдохнуть. Да и не хотелось тут оставаться. А если б и хотелось — вряд ли б им позволили. Велодрезины переставили с рельсов Большого Прохода на рельсы Московской линии, и они медленно потащились в направлении «Площади Независимости». В туннеле, под самым потолком, были закреплены помосты, на которых жили УЗ-7. Они не были достойны жить на станции и с целью экономии пространства — им приходилось ютиться здесь. Обоз, едва не задевая головами, проходил под этими подвесными жилищами. Да это и не жилища — полки со щелями, на которых можно было лежать или, в лучшем случае, скрючившись, сидеть. Сейчас на этих полках сидели или ползали дети, угрюмо глядя сквозь щели на проходивший мимо обоз — родители работали в верхних помещениях. Полки седьмых тянулись по всему туннелю, вплоть до станции Площадь Независимости.
По мере движения по основному туннелю, встречались боковые туннели, уходившие в служебные и жилые подземные помещения Муоса. Некоторые входы охраняли военные-пятёрочники. В районе Октябрьской и Площади Независимости до Последней Мировой находилось больше всего правительственных зданий, и поэтому система подземных убежищ и бункеров, а также коммуникационных туннелей, тут была самая разветвлённая.