— Николай Нестерович, посланцы из Москвы, о которых дозорный сообщил с четвертого поста. С ними Светлана — посол с Первомайской. Она письмо от Кирилла Батуры принесла.
Спустя несколько секунд дед Талаш открыл глаза и посмотрел на вошедших. От взгляда старика впечатление о его неадекватности бесследно исчезло. Глаза Талаша были светлы и проницательны. С полминуты он изучал лицо Расанова и маску Дехтера, потом живым довольно высоким голосом сказал:
— Да ходзьце сюды, хлопцы, сядайце.[4]
Дехтер с Расановым, не совсем поняв незнакомую речь, глянули на Батуру. Тот указал им на лавку возле стола, и они послушно уселись напротив Талаша.
Дед обратился к Степану:
— Хай прынясуць нам тое-сёе, ды іншых людзей няхай накормяць, ды сам сядай, пагаварым з людзьмі.[5]
Потом, обращаясь к Дехтеру:
— Знямі маску, я i не такое ў сваім жыцці бачыу.[6]
Не столько по полупонятным словам, сколько интуитивно Дехтер понял просьбу или требование Талаша. Единственное, что ему осталось непонятным, как дед догадался о скрываемом им увечье. Но капитан ничего у него не спросил, а просто молча снял маску.
Тем временем две женщины внесли бутыль с местным самогоном, а также дымящееся вареное мясо, картошку. Светлана, решив не мешать мужской компании, вышла. По команде деда Степан налил полные стаканы себе и гостям. Выпили. Пока закусывали, Талаш продолжал внимательно разглядывать пришедших. Потом неожиданно прервал молчание:
— Я бачу, што вы з добрыми думкамі сюды прыйшлі, але не ведаю, прынясеце вы нам гора, чы радасць. Між тым з вамі прыйшла надзея, а яна — рэдкая госця ў нашых лагерах.[7]
В этот раз ни Дехтер, ни Расанов не поняли, о чем им толкует старый партизан, и хотели было обратиться за переводом к Батуре, но Талаш неожиданно пригнулся. Приблизив свою голову к изуродованному лицу Дехтера и снова посмотрев ему прямо в глаза, он произнес гортанным голосом, от которого мурашки пошли по коже, на русском языке и почти без акцента:
— Я старый человек, мне мало осталось, и я уже ничего в этой жизни не жду, ничего не боюсь, да уже и ничем не могу помочь своему народу. Но ты, командир, принес на нашу станцию надежду и уже не имеешь права просто так уйти. Лагеря этого не перенесут. Ты вряд ли выберешься живым из Муоса, но ты — солдат и готов к смерти. Поклянись пред мной и пред Богом, что ты сделаешь все, на что способен, чтобы защитить мой народ. Или просто тихо и незаметно уйди с нашей станции прямо сейчас.
Дехтер был уверен, что никогда и никто, кроме его командиров, не сможет заставить его что-либо сделать. Если б ему раньше сказали, что он подчинится дряхлому старику, с которым знаком полчаса, он бы просто рассмеялся. Но эти слова умирающего старца, наполненные отчаянием, страданием и болью за свой народ, эти мудрые видящие насквозь глаза, с мольбой уставившиеся на него, не дали ему сказать «нет» или соврать. Поколебавшись, он честно ответил:
— Да, батя, я сделаю для твоего народа все, что смогу.
Дед Талаш положил трясущуюся руку на лежащую на столе ручищу Дехтера и тихо произнес:
— Я вижу, солдат, что ты не врешь. Да поможет тебе Бог.
У Расанова, который в отличие от Дехтера не задумываясь дал бы любую клятву, дед Талаш ни разу ничего не спросил. Еще немного посидев, он обратился к Степану:
— Ну, Сцепа, далей без мяне.[8]
Сказав это, старик, так и не притронувшись к еде и стакану, стал подыматься. Степан помог ему выйти из помещения, после чего вернулся к гостям. На их вопросы он рассказал, что дед Талаш до Последней Мировой жил в забытой деревне на Полесье. Приехал в Минск на крестины внука. Удар застал его в поезде метро.
Когда американцы захватили станции партизан, он уже находился в верхнем лагере, куда пошел по возрасту. Талаш организовал смелую операцию против оккупантов и возглавил освободительное движение, которое имело успех. После этого старик стал непререкаемым авторитетом у партизан.
Вечером в нижнем лагере Пролетарской организовали праздник в честь гостей. Было веселее, чем на голодном Тракторном. Люди вели себя свободнее и засыпали москвичей расспросами «…а как у вас?». Мужская часть населения решила для себя, что уновцы прибыли с освободительной миссией, и многие просились в отряд. Незамужние женщины видели в гостях завидных женихов и всеми силами пыталась привлечь их внимание. Однако свободными здесь, по меркам москвичей, были только дети да многодетные вдовы, поэтому бойцы на откровенные предложения пролетарок отвечали крайне сдержанно.
5
Пусть принесут нам что-нибудь, и других людей пусть накормят, и сам садись, поговорим с людьми
7
Я вижу, что вы пришли с добрыми намерениями, однако не знаю, принесете вы нам горе или радость. Вместе с тем с вами пришла надежда, а она — редкая гостья в наших лагерях