«Держи ухо востро!» – думал Степан, пока тянул за товарищами свою тяжелую нарту по широкой белой глади замерзшей реки. На высоких скалистых берегах темнела крутая стена тайги. И как знать, чьи глаза глядят оттуда на путника?
Когда на второй день пути в сумерках артель дошла до Кабарочьих Востряков и свернула к стану, жуть еще усилилась. Степан вспомнил, как он любил посмеяться в родной деревне над теми, кто верил в чертей и домовых. А в этой проклятой тайге он сам начинал всего бояться, как только спускалась ночь.
На стане разожгли большой костер и при свете его разбили палатку. Обложенная камнями железная печурка давала ровное тепло. Степан разогрелся, обмяк и быстро заснул.
А утром Степану смешно было вспоминать свои ночные страхи. Солнце светило по-весеннему: было уже начало февраля. Степан весело шагал по тайге на лыжах, приглядывался к сбежкам, намечал места, где поставить капканы, и думал о том, что теперь, наконец, ему должен попасться заклятый Аскыр. По свежим взбежкам Степан убедился, что Аскыр не ушел, все живет в россыпи и ходит в тайгу жировать. Степан спокойно вернулся на стан.
Весь следующий день он налаживал капканы. Он воронил их заржавевшую сталь, вываривал в кипящем котле с пихтовыми щепками и корой – все для того, чтобы отшибить от них запах человеческого пота.
На третий день он расставлял капканы в тайге под россыпью. Он решил не ловить соболей в других местах, пока Аскыр не будет у него в руках. Капканы он ставил так тщательно, что провозился в тайге до вечера и на стан попал только с темнотой.
Тут опять его охватил страх.
Стоял сорокаградусный мороз. То и дело в тайге раздавался сухой треск лопающихся стволов.
Ночью мороз еще усилился.
Степан варил в печурке ужин, кержаки «оснимывали» шкурки добытых ими еще накануне соболей. Сухие выстрелы деревьев теперь то и дело раздавались кругом, напоминая редкую ружейную перестрелку.
Кержаки толковали между собой о качестве меха добытых соболей.
Степан невольно все время прислушивался к громкому треску и думал, что от страшной тайги их отделяет только тонкое полотно палатки, а кержаки сидели так спокойно, точно были за каменными стенами городского дома.
Перестрелка замолкла. Раздавались только ровные голоса охотников и плеск бурлящей воды в котелке.
– Сымай котел, – сказал Ипат Степану. – Хлебать станем.
За похлебкой кержаки припоминали таежные случаи.
– Мальчишкой я был, – рассказывал Рыжий, – еще вторую осень за соболями с отцом ходил, припас ему носил, годов двенадцать, однако, мне-ко было. На Туманчете в те поры дивно соболей водилось, а отец ловок был их добывать.
Вот и заночевали раз, шалашку из веток поставили, огонь внутри-то, две собаки, старая да молодая, рядом лежат. Старая, как стемнело, все на сторону бросалась, да таково зло лаяла – аккурат на человека.
Я все уськал да уськал, а отец сидит у огня, не пошевелится, и мне запретил голос подавать. А молодая лежит, голову не подымает. Старая-то полаяла да тоже легла на край шалаша, на виду вся…
«Вот был бы Пестря, – подумал Степан. – С ним не так жутко. Он бы учуял, ежели что. Главное дело – знатье».
Рыжий отправил в рот последнюю ложку похлебки и продолжал, ни на кого не глядя:
– Вдруг кто-то как пустит сук! По боку старой собаке пришелся, она и не визгнула – так тут и дух вон. Половина-то сука обломилась, да в самый шалаш к огню залетела, а молодая в ноги нам забилась – не выходит.
Степан незаметно покосился на вход и подумал, что вот обогати его сейчас – нипочем из палатки носу не высунет!
Груда углей в печурке догорала. Тихо-тихо было в палатке.
– Кто ж это ее? – спросил Степан.
– А поди знай. В тайге всякое бывает, – ответил Ипат.
Конец охоты
Долгая таежная зима кончилась.
Солнце с каждым днем раньше всходило по утрам и все неохотнее скрывалось по вечерам. Уже начинались весенние распары[12]. Снег рыхлел и таял сверху. Лед на реках заливали зеркальные наледилывы[13]. По ночам еще крепкий мороз застеклит лывы тонким звонким ледком, накроет рыхлый снег хрусткой корочкой наста. Но сам уж мороз не тот, что зимой; нет уже в нем той жесткой сухости, от которой колются в тайге лесины, как сахарные головы. По утрам серым пушком инея обрастают густохвойные ветви, и первые солнечные лучи легко проламывают тонкий ледок и хрупкий наст. Тайга просыпается, оживает. Она не спешит. Еще пройдут месяцы, пока сойдет весь снег, потечет в деревьях живая кровь – их соки, пробьется из земли трава, прилетят из-за гор птицы. И все же праздник уже наступает.