Безразличие к эмоциональной стороне музыки может наблюдаться у больных с синдромом Аспергера. Страдающая аутизмом Темпл Грандин, ученая женщина, описанная мною в «Антропологе на Марсе», буквально очарована музыкальной формой. В особенности привлекает ее музыка Баха. Однажды Грандин рассказала мне, что побывала на концерте, где исполняли двух– и трехголосные инвенции Баха. Я спросил ее, понравилась ли ей музыка. «Инвенции написаны очень изобретательно», – ответила она, добавив, что задумалась, стоило ли Баху дойти до четырех– или пятиголосных инвенций. «Но они понравились вам?» – настаивал я. Темпл дала мне прежний ответ и сказала, что получила от Баха интеллектуальное удовольствие, и ничего больше. Музыка, добавила она, не «трогает» ее до глубины души, как она, очевидно (и Темпл сама это наблюдала), трогает других людей. Существуют достаточно убедительные данные, что срединные структуры мозга, отвечающие за глубокие чувства и эмоции – например, миндалина, – могут быть недоразвиты у больных с синдромом Аспергера. (Не только музыка не способна задеть Темпл за живое; она вообще страдает уплощением эмоций. Однажды, когда мы вместе ехали на машине по горной дороге, я несколько раз выразил свое восхищение красотой горных пейзажей. Темпл сказала, что не понимает, что я имею в виду. «Да, горы очень милы, – возразила она, – но не вызывают у меня каких-то особых чувств».)
Несмотря на то что Темпл абсолютно равнодушна к музыке, это не верно в отношении всех больных аутизмом. В 70-е годы у меня на этот счет сложилось противоположное мнение, когда я работал с группой молодых людей, страдавших тяжелым аутизмом. В самых тяжелых случаях я мог установить хоть какой-то контакт с больным только с помощью музыки. Она помогала так хорошо, что я привез из дома старое подержанное пианино и поставил его в палате, где работал с теми больными. Для некоторых из этих молчаливых подростков пианино стало настоящим магнитом[128].
Мы переходим на весьма зыбкую почву, так как речь пойдет о некоторых исторических личностях, которые, по их собственному описанию и по отзывам других людей, проявляли безразличие (а иногда и отвращение) к музыке. Вполне возможно, что все они страдали полной амузией – у нас нет никаких данных, позволяющих поддержать или опровергнуть это утверждение. Мы, например, не можем знать, как толковать почти полное отсутствие упоминаний о музыке в произведениях братьев Джеймс. В труде Вильяма Джеймса «Принципы психологии» объемом 1400 страниц музыке посвящена всего одна фраза; при этом в книге уделяется масса внимания практически всем остальным аспектам человеческого восприятия и мышления. Внимательно читая биографию Вильяма Джеймса, я не нашел вообще ни одного упоминания о музыке. Нед Рорем в своем дневнике «Лицом к ночи» пишет нечто подобное о Генри Джеймсе – ни в его романах, ни в его биографиях нет ни одного упоминания о музыке. Возможно, все дело в том, что братья росли в немузыкальной семье. Возможно, отсутствие музыки в детстве приводит к функциональной амузии, так же как отсутствие живой речи в окружении растущего ребенка приводит к необратимой функциональной немоте?
Другой, весьма грустный, феномен утраты музыкального чувства описал в своей автобиографии Чарльз Дарвин:
=«За последние двадцать-тридцать лет мой ум сильно изменился в одном отношении. …Некогда живопись приводила меня в значительный, а музыка – в неописуемый восторг. Но теперь я почти полностью утратил вкус и к картинам, и к музыке. Мой рассудок превратился в своего рода машину для добывания общих законов из скопления отдельных фактов. Утрата этого вкуса, эта любопытная и достойная сожаления потеря высшего эстетического вкуса, равносильна потере счастья, и может, вероятно, причинить вред и моему интеллекту, как и моему нравственному облику, так как ослабляет эмоциональную часть моей натуры»[129].
Мы окажемся в еще более сложном положении, если обратимся к Фрейду, который (насколько можно судить по сведениям о нем) никогда не слушал музыку по собственному желанию или ради удовольствия и никогда не писал о музыке, хотя и жил в музыкальной Вене. Он редко и неохотно позволял водить себя в оперу (причем он соглашался слушать только оперы Моцарта), а когда оказывался в театре, то обычно думал не о сценическом действии, а о своих пациентах и теориях. Племянник Фрейда Гарри (в своих не вполне достоверных воспоминаниях «Мой дядя Зигмунд») писал, что Фрейд «презирал» музыку, а семья его была совершенно немузыкальной. Оба эти утверждения представляются мне неверными. Намного более тонкий и глубокий комментарий по этому поводу сделал сам Фрейд. Это был единственный случай, когда он коснулся музыки – во введении к «Моисею Микеланджело»:
128
В начале 80-х мне довелось посмотреть замечательный фильм Би-би-си «Дитя музыки» о работе Пола Нордоффа и Клайва Роббинса, которые первыми использовали музыку в лечении детей с тяжелыми формами аутизма (а также детей с другими коммуникативными расстройствами). Со времени начала работы Нордоффа и Роббинса в 60-е годы музыкальная терапия при аутизме получила очень широкое распространение и теперь используется для снятия стресса, возбуждения и устранения стереотипных движений (покачиваний, хлопаний в ладоши и т. д.), а также для начала общения с недоступными контакту больными аутизмом.
129
Этот абзац, пишет Дженет Браун в своей биографии Дарвина,
«сильно обеспокоил остальных членов семьи. Получалось, что Дарвин отрицал свою причастность к природе, повернулся спиной к своим особым дарованиям. После смерти Дарвина его потомки, один за другим, указывали на противоположные примеры, рассказывая, что Дарвин мог наслаждаться живописными видами и музыкальными вечерами. Дети Дарвина единодушно опровергали взгляд отца на себя как на омертвевшего бесчувственного человека».
Сын Дарвина Фрэнсис в «Автобиографии Чарльза Дарвина» описывал, как
«вечером – то есть после того, как отец уставал от чтения, и перед началом семейного чтения вслух – он часто ложился на диван и слушал игру матери на фортепьяно. (Эрик Корн, знаток биографии Дарвина, рассказывает, что Эмма Дарвин в свое время училась – ни больше ни меньше – у Мошелеса и Шопена.) У него не было музыкального слуха, но, несмотря на это, он искренне любил хорошую музыку. Да, он жаловался на то, что с годами радость от прослушивания музыки у него притупилась, но я помню, что его любовь к красивым мелодиям оставалась неизменной и сильной. Из-за отсутствия музыкального слуха он не узнавал мелодий, когда слушал их повторно, но привязанности его отличались постоянством, и, слушая какую-нибудь любимую им музыку, часто спрашивал: «Какая красивая вещь. Что это?» Особенно он любил части из симфоний Бетховена и Генделя. Чувствовал он и разницу стилей. Он любил хорошее пение, а патетические песни трогали его буквально до слез. Дарвин был весьма невысокого мнения о своих музыкальных вкусах и был доволен, когда окружающие соглашались с ним в этой оценке».