Эта задача может на первый взгляд показаться невыполнимой, практически невозможной, особенно при виде больного, сидящего в тупом оцепенении или возбужденно выкрикивающего бессвязные слова. Однако музыкальное лечение таких больных возможно, потому что музыкальное восприятие, восприимчивость к музыке, музыкальные эмоции и музыкальная память могут оставаться сохранными долгое время после того, как были утрачены все остальные формы памяти[144]. Правильно подобранная музыка может послужить для больного единственным якорем и ориентиром в жизни.
Я постоянно сталкиваюсь с этим, наблюдая своих пациентов, и постоянно узнаю об этом из получаемых писем. Один корреспондент написал мне о своей жене:
=«Несмотря на то что у моей жены болезнь Альцгеймера – диагноз был поставлен семь лет назад, – ядро ее личности чудесным образом пока сохранилось. …Несколько часов в день она играет на фортепьяно, и играет очень хорошо. Сейчас она хочет разучить фортепьянный концерт Шумана ля минор».
Что же касается других сфер жизни, то в них эта женщина проявляет забывчивость и неспособность к адаптации. (Ницше тоже продолжал импровизировать на фортепьяно в течение долгого времени после того, как на почве нейросифилиса стал страдать немотой, деменцией и параличом.)
Чрезвычайную устойчивость музыкальных способностей можно проиллюстрировать следующим, полученным мною письмом, в котором речь шла об известном пианисте:
=«Ему 88 лет, он утратил способность говорить… но продолжает каждый день играть. Когда мы вместе читаем ноты Моцарта, он точно указывает заранее места повторов. Два года назад мы записали все пьесы Моцарта для фортепьяно в четыре руки, которые он в последний раз записывал в 50-е годы. Несмотря на то что речь стала плохо повиноваться ему, его нынешняя игра нравится мне даже больше, чем его прежние записи».
Особенно трогательно здесь то, что у больного не только сохранилась, но и усилилась восприимчивость к музыке, несмотря даже на то, что стали угасать все другие способности. Мой корреспондент заключает: «Крайности музыкальных свершений и крайности болезни очевидны в его случае; каждый визит к нему становится чудом, так как видишь, как он преодолевает болезнь музыкой».
Мэри Эллен Гейст, писательница, несколько месяцев назад познакомила меня со своим отцом Вуди, у которого тринадцать лет назад появились первые признаки болезни Альцгеймера, в возрасте шестидесяти семи лет.
=«Бляшки настолько сильно засорили его мозг, что он почти ничего не помнит из своей жизни. Однако он помнит партию баритона практически во всех произведениях, которые ему приходилось петь раньше. Он пел когда-то в хоре из двенадцати человек, которые вместе пели а капелла в течение почти сорока лет. …Музыка – это единственное, что пока еще связывает его с этой жизнью.
Он не имеет ни малейшего представления о том, чем раньше зарабатывал на жизнь, не помнит он и того, что делал десять минут назад. Он не помнит ничего, кроме музыки. Он открывал ноябрьский музыкальный сезон на радио Детройта прошлой осенью. В день представления он не знал, как повязать галстук… он заблудился по дороге к сцене. И каково оно было? Блистательным! Он превосходно пел, не забывая ни слов, ни мелодии своей партии»[145].
Несколько недель спустя я имел счастье познакомиться лично с мистером Гейстом, его дочерью и женой Розмари. Мистер Гейст держал в руке аккуратно свернутую «Нью-Йорк таймс», хотя и не знал ни что такое «Нью-Йорк таймс», ни (очевидно) что такое газета[146]. Старик был ухожен и хорошо одет, правда, дочь сказала мне, что за ним надо постоянно следить, так как, предоставленный самому себе, он может надеть брюки задом наперед, для бритья воспользоваться зубной пастой, не найдет собственные ботинки и т. д. Когда я спросил мистера Гейста, как он себя чувствует, он вежливо ответил: «Думаю, что я в добром здравии». Это напомнило мне аналогичный ответ Ральфа Уолдо Эмерсона на подобный вопрос, когда поэт уже страдал выраженной деменцией. Эмерсон обычно отвечал: «Очень хорошо; правда, я потерял все свои умственные способности, но здоровье у меня отменное»[147].
144
Эллиотт Росс и его коллеги в Оклахоме опубликовали случай своего пациента С.Л. (см. Коули и др., 2003). Несмотря на деменцию, обусловленную, по-видимому, болезнью Альцгеймера, больной помнил и хорошо играл произведения из своего довольно богатого прошлого репертуара, несмотря на «глубокие нарушения в припоминании и узнавании при проведении тестов на антероградную память». Например, он не мог запомнить списки слов или звуки музыкальных инструментов. Были у больного и «выраженные расстройства долговременной памяти, например, он не узнавал на портретах знаменитых людей, сильно страдала и его автобиографическая память». Самым замечательным было то обстоятельство, что он был способен, несмотря на утрату эпизодической памяти, выучить новую скрипичную пьесу – это живо напомнило мне случай Клайва Уиринга (см. главу 15).
Проводились исследования, касающиеся сохранности музыкальных способностей при далеко зашедшей деменции, включая работы Кадди и Даффина, 2005; Форнаццари, Кастла и др., 2006; и Кристел, Гробер и Мазур, 1989.
145
Похожую историю о великом пианисте Артуре Белсаме рассказывал мне Джена Рапс. У Белсама развилась такая амнезия на фоне болезни Альцгеймера, что он забыл обо всех, даже самых важных событиях своей жизни; мало того, он перестал узнавать друзей, которых знал десятки лет. Во время его прощального концерта в Карнеги-Холл было неясно, понимает ли он, зачем приехал, поэтому наготове был другой пианист, который заменил бы в случае нужды престарелого Белсама. Он, однако, выступил блистательно, как всегда, и удостоился самых хвалебных отзывов критиков.
146
Помимо певческой памяти у Вуди сохранились некоторые другие формы процедурной памяти. Если ему показывали теннисную ракетку, он не мог сказать, что это такое, хотя в прошлом был неплохим игроком. Но если ему вкладывали ракетку в руку, то он знал, что с ней делать, и на самом деле начинал – пусть и средне – играть. Он не знает, что такое ракетка, но знает, как ею пользоваться.
147
У Эмерсона началась деменция, вероятно, на почве болезни Альцгеймера, когда ему едва перевалило за шестьдесят. Болезнь прогрессировала медленно, и почти до самого конца поэт сохранил чувство юмора и ироническое отношение к себе. Траектория болезни Эмерсона замечательно описана в блестящей книге Дэвида Шенка «Забвение; Альцгеймер: портрет эпидемии».