Неврологи часто говорят о «речевой области» в премоторной зоне лобной доли доминирующего (как правило, левого) полушария головного мозга. Повреждение одного участка этой области – участка, открытого французским неврологом Полем Брока в 1862 году, – в результате инсульта, дегенеративного заболевания или травмы приводит к моторной афазии, к потере способности продуцировать речь. В 1873 году Карл Вернике описал в левой височной доле другую речевую область – поражение этой области приводит к затруднению понимания речи, к «сенсорной» афазии. Приблизительно в то же время было установлено, что поражение мозга может также привести к нарушению способности к продукции и восприятию музыки – к амузии – и что у некоторых больных могут присутствовать и афазия, и амузия одновременно, а у других – только афазия без амузии[92].
Мы, люди, – лингвистический вид, мы обращаемся к языку всякий раз, когда нам необходимо выразить свои мысли, и обычно в таких случаях язык немедленно оказывается в нашем распоряжении. Но для людей, страдающих афазией, неспособность к вербальному общению может привести к невыносимой подавленности и изоляции. Еще хуже то, что другие часто считают таких больных идиотами, не считают их личностями только потому, что они не могут говорить. Но все, возможно, изменится после открытия того, что многие из таких больных сохраняют способность петь, причем не просто мурлыкать мелодии, а и петь тексты – оперных арий, гимнов и песен. Тогда инвалидность, отрезанность от жизни приобретают совсем другой характер, и хотя, конечно, пение – это не пропозициональная речь, оно все же является базовым средством экзистенциальной коммуникации. Пение не только помогает сказать: «Я жив, и я здесь, с вами», но и выражает те мысли и чувства, которые в данной ситуации не могут быть выражены речью. Способность петь является для таких пациентов большим подспорьем, так как показывает им, что их способность к речи утрачена не безвозвратно, что слова где-то «здесь», хотя и требуется музыка, чтобы извлечь их из не доступного другими путями хранилища. Осматривая больных с моторной афазией, я часто пою им «Happy Birthday». Практически все (часто к собственному безмерному удивлению) начинают подпевать мелодией, а половина поет и слова[93].
Сама по себе речь – это не просто слова, выстроенные в соответствующую последовательность; у речи есть модуляции, интонации, темп, ритм и «мелодия». Язык и музыка опосредуются механизмами фонации и артикуляции, рудиментарными у остальных приматов. Оба механизма зависят от характерных только для человека мозговых процессов, позволяющих анализировать сложные, быстро меняющиеся потоки звуков. И тем не менее представительства речи и пения в мозгу не совпадают (хотя и в какой-то мере перекрываются)[94].
Больные с так называемой застывшей афазией страдают нарушением не только грамматики и словаря, но «забывают» или утрачивают чувство модуляции или ритма речи; отсюда возникает разорванный, немузыкальный телеграфный стиль речи, сохраняющейся только как бесцветная последовательность доступных больному слов. Именно такие больные получают наибольшую пользу от музыкальной терапии. Они приходят в восторг, когда им удается петь положенные на музыку стихи. В пении они не только обнаруживают, что им доступны слова, но и что им доступен и модулированный речевой поток (при условии, конечно, что эти модуляции жестко заданы песенным ритмом)[95].
То же самое может быть справедливо и для другой формы афазии – так называемой динамической афазии, когда затруднено не построение предложения, а начало речевой продукции. Больные с динамической афазией могут говорить очень скупо, но при этом строят синтаксически правильные предложения – в тех случаях, когда вообще сохраняют способность говорить. Уоррен и соавторы описали одного пожилого мужчину с легкой дегенерацией лобной доли и тяжелой динамической афазией. У этого больного, тем не менее, остались ненарушенными музыкальные способности. Больной играл на фортепьяно, читал и писал музыку и участвовал в еженедельных спевках хора. Больной был способен и декламировать. Уоррен пишет: «Он мог прочитать выбранный наугад пассаж из Торы, используя повышенные интонации, отличные как от пения, так и от обычного чтения. Эти интонации он использовал только для декламации».
Многие страдающие афазией больные способны произносить не только слова песен, но могут заучить последовательности или серии слов – например, дни недели, месяцы года, числительные и т. д. Они заучивают именно серию как таковую, но не способны выбрать и назвать отдельный элемент этой серии. Так, например, один из моих больных мог по порядку назвать все месяцы года (январь, февраль, март, апрель, май…); при этом больной знал, какой идет месяц, но если его об этом спрашивали, он не мог просто ответить: «Апрель». На самом деле больные афазией могут воспроизводить и более сложные знакомые последовательности – молитвы, строфы Шекспира или даже целые стихотворения, – но только в виде автоматически затверженной последовательности[96]. Такие последовательности, начавшись, развертываются до конца, приблизительно так же, как музыка.
92
Джон К. Бруст в своем обширном обзоре литературы о музыке и мозге указывает, что первый такой случай был описан в 1745 году. У больного была тяжелая моторная афазия, и вся его речь была ограничена словом «да». Тем не менее этот больной мог подхватывать гимны, если кто-нибудь их запевал.
Русский композитор Виссарион Шебалин перенес инсульт, в результате которого у него развилась сенсорная афазия. Но, как писали Лурия и другие, Шебалин полностью сохранил способность сочинять музыку. (Шостакович назвал Пятую симфонию Шебалина, написанную после инсульта, «блестящим творением, наполненным эмоциями, оптимизмом и радостью жизни».)
93
Дети, страдающие аутизмом, часто сталкиваются с речевыми трудностями как в произнесении, так и в понимании слов (Изабель Рапен называет это словесно-слуховой агнозией), но они могут петь и понимать слова, положенные на музыку. Я получал много писем от родителей таких детей. Например, Арлин Канц, музыкант, пишет:
«Когда моему сыну поставили диагноз аутизма, то первое, с чем я столкнулась еще в дошкольном возрасте, – это с тем, что он мог целиком петь длинные песни, но при этом не мог ответить на простейший вопрос: «Как тебя зовут?» Он либо эхом повторял вопрос, либо просто пропускал его мимо ушей. Когда я положила уроки речи на музыку, оставляя пропуски для заполнения нужными словами, он стал безошибочно справляться с заданиями. Понемногу я стала исключать музыку, но сын продолжал давать правильные ответы. Впоследствии, я с таким же успехом использовала этот метод и для обучения его музыке».
Канц и дальше продолжала заниматься разработкой музыкальных версий изучения речи и языка для больных детей. Ее методики сейчас с успехом используются в целом ряде учебно-воспитательных учреждений.
Мелани Мервис, британский специалист по речевой и языковой терапии, писала мне:
«Как-то мне пришлось работать с музыкально одаренным мальчиком, страдавшим аутизмом. У него были типичные речевые расстройства. Обычно ему приходилось долго обдумывать услышанное или несколько раз повторить вопрос, прежде чем начать на него отвечать. Однако я заметила, что если напевала вопрос, то он тут же пел мне ответ».
Еще одна родительница, Трейси Кинг, писала о своем сыне Шоне (ему теперь двадцать один год), страдавшем синдромом Аспергера. «Самым действенным видом лечения для него оказалась музыка. Она внушала ему цель и часто позволяла перебрасывать мосты через пропасти социального общения, которые было так трудно преодолевать. Средством связи с другими людьми для него является гитара и песни».
94
Можно ожидать, что между лингвистическими и музыкальными способностями существует сопряжение или корреляция, особенно в том, что касается усвоения ударений, модуляций и просодики при изучении нового языка. Такое сочетание способностей наблюдают часто, но не всегда. Так, Стив Салемсон, бывший французский актер, писал мне о разительном несоответствии его выдающейся способности распознавать лингвистические акценты средним музыкальным способностям и отсутствию абсолютного слуха.
«Я могу легко отличить малую октаву от большой, но не чувствую тональности, если у меня нет под рукой эталона. Я знаю, в какой тональности написаны многие симфонические произведения, но если вы поставите мне запись Второй симфонии Брамса (ре мажор), переложенную в ми-бемоль или до-диез, то едва ли я это замечу. Я изо всех сил пытался научиться распознавать тональности – но, увы! – это мне так и не удалось. Но я очень чуткий лингвист, я свободно говорю по-французски и по-английски, я хорошо говорю на иврите, немецком и македонском (я большой любитель балканских танцев с их неправильным размером). Я всегда хорошо улавливал акценты. Поэтому мне думается, что мозговые центры, отвечающие за эти способности, не совпадают с центрами, отвечающими за распознавание высоты звука».
Но эти центры все же иногда перекрываются, и существует сходство между обработкой в головном мозгу языка и музыки (включая музыкальную грамоту). Этот предмет составляет основу содержания книги Анируд Д. Патель «Музыка, язык и мозг».
95
Самое распространенное речевое расстройство – это заикание, но уже древним грекам и римлянам было хорошо известно, что даже те, кто заикается до такой степени, что не способен произнести нечто членораздельное, могут легко и свободно петь, и пением или говорением нараспев такие больные могут преодолеть или обойти заикание.
96
В книге Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» описывается, как спящим детям сообщают необходимую информацию. Метод обучения, названный автором гипнопедией. Сила такого обучения поразительна, но оно имеет и свои ограничения. Так, один из детей может, не останавливаясь, перечислить все самые длинные реки мира и назвать их длину, но он не сможет ответить, например, на вопрос: «Какова длина Амазонки?» Он не может осознанно вычленить этот факт из череды других, из автоматически затверженной последовательности.
То же самое иногда происходит в ресторанах. Однажды, после того как официант перечислил мне блюда дня, я попросил его повторить, что следует после тунца. Он не смог вычленить название блюда из их последовательности, и ему пришлось снова повторить весь список.