Смысл всего сказанного заключается в том, что нынешняя игра Клайва – это не то же самое, что его игра до болезни. Будучи дирижером, он никогда не был концертирующим пианистом. За фортепьяно он садился для того, чтобы аккомпанировать певцам или наиграть произведение, предназначенное для исполнения оркестром. Был период, когда в нашем доме работал человек, бывший отличным музыкантом. Он ежедневно упражнялся в игре вместе с Клайвом. В то время качество игры Клайва неизмеримо возросло. Интересно, что такие упражнения дисциплинируют, взаимодействие с другим музыкантом заставляет Клайва «разучивать» пьесу, даже если до этого она была ему незнакома. Если же предоставить Клайва самому себе, то становится понятным – и это вполне объяснимо, – что класс его игры не стал лучше.
Недавно я стала замечать, что, когда я пою вместе с Клайвом, он поправляет меня, если я не произношу все согласные. Он останавливает меня и говорит, например: «Нет, нет, это си-бемоль, возьми ее на одиннадцатой черте». Такую авторитетность он проявил впервые со времени начала заболевания».
16
Речь и пение: афазия и музыкальная терапия
У Сэмюэля С., когда ему было под семьдесят, случился инсульт, после которого развилась тяжелая моторная афазия. В течение двух лет после инсульта он не мог говорить, несмотря на интенсивную речевую терапию. Прорыв наступил, когда Конни Тамайно, музыкальный терапевт нашей клиники, услышала, как он поет за дверями ее отделения. Больной с большим чувством и верно следуя мелодии пел «Старик Миссисипи». Правда, из всей песни он внятно произносил только два или три слова. Несмотря на то что речевой терапией с Сэмюэлем больше не занимались, сочтя его «безнадежным», Конни решила, что музыкальная терапия может принести больному пользу. Она начала заниматься с ним по полчаса три раза в неделю. Во время занятий она пела вместе с пациентом или аккомпанировала ему на аккордеоне. Вскоре мистер С. уже мог вместе с Конни спеть от начала до конца «Старика Миссисипи», а потом множество других баллад и песен, на которых он воспитывался в 40-е годы; овладев этими песнями, Сэмюэль начал понемногу говорить. В течение двух месяцев занятий он научился строить короткие, но адекватные ответы на обращенные к нему вопросы. Например, когда кто-нибудь из нас спрашивал, как мистер С. провел дома выходные, он мог ответить: «Я хорошо провел время» или «Повидался с детьми».
Неврологи часто говорят о «речевой области» в премоторной зоне лобной доли доминирующего (как правило, левого) полушария головного мозга. Повреждение одного участка этой области – участка, открытого французским неврологом Полем Брока в 1862 году, – в результате инсульта, дегенеративного заболевания или травмы приводит к моторной афазии, к потере способности продуцировать речь. В 1873 году Карл Вернике описал в левой височной доле другую речевую область – поражение этой области приводит к затруднению понимания речи, к «сенсорной» афазии. Приблизительно в то же время было установлено, что поражение мозга может также привести к нарушению способности к продукции и восприятию музыки – к амузии – и что у некоторых больных могут присутствовать и афазия, и амузия одновременно, а у других – только афазия без амузии[92].
Мы, люди, – лингвистический вид, мы обращаемся к языку всякий раз, когда нам необходимо выразить свои мысли, и обычно в таких случаях язык немедленно оказывается в нашем распоряжении. Но для людей, страдающих афазией, неспособность к вербальному общению может привести к невыносимой подавленности и изоляции. Еще хуже то, что другие часто считают таких больных идиотами, не считают их личностями только потому, что они не могут говорить. Но все, возможно, изменится после открытия того, что многие из таких больных сохраняют способность петь, причем не просто мурлыкать мелодии, а и петь тексты – оперных арий, гимнов и песен. Тогда инвалидность, отрезанность от жизни приобретают совсем другой характер, и хотя, конечно, пение – это не пропозициональная речь, оно все же является базовым средством экзистенциальной коммуникации. Пение не только помогает сказать: «Я жив, и я здесь, с вами», но и выражает те мысли и чувства, которые в данной ситуации не могут быть выражены речью. Способность петь является для таких пациентов большим подспорьем, так как показывает им, что их способность к речи утрачена не безвозвратно, что слова где-то «здесь», хотя и требуется музыка, чтобы извлечь их из не доступного другими путями хранилища. Осматривая больных с моторной афазией, я часто пою им «Happy Birthday». Практически все (часто к собственному безмерному удивлению) начинают подпевать мелодией, а половина поет и слова[93].
92
Джон К. Бруст в своем обширном обзоре литературы о музыке и мозге указывает, что первый такой случай был описан в 1745 году. У больного была тяжелая моторная афазия, и вся его речь была ограничена словом «да». Тем не менее этот больной мог подхватывать гимны, если кто-нибудь их запевал.
Русский композитор Виссарион Шебалин перенес инсульт, в результате которого у него развилась сенсорная афазия. Но, как писали Лурия и другие, Шебалин полностью сохранил способность сочинять музыку. (Шостакович назвал Пятую симфонию Шебалина, написанную после инсульта, «блестящим творением, наполненным эмоциями, оптимизмом и радостью жизни».)
93
Дети, страдающие аутизмом, часто сталкиваются с речевыми трудностями как в произнесении, так и в понимании слов (Изабель Рапен называет это словесно-слуховой агнозией), но они могут петь и понимать слова, положенные на музыку. Я получал много писем от родителей таких детей. Например, Арлин Канц, музыкант, пишет:
«Когда моему сыну поставили диагноз аутизма, то первое, с чем я столкнулась еще в дошкольном возрасте, – это с тем, что он мог целиком петь длинные песни, но при этом не мог ответить на простейший вопрос: «Как тебя зовут?» Он либо эхом повторял вопрос, либо просто пропускал его мимо ушей. Когда я положила уроки речи на музыку, оставляя пропуски для заполнения нужными словами, он стал безошибочно справляться с заданиями. Понемногу я стала исключать музыку, но сын продолжал давать правильные ответы. Впоследствии, я с таким же успехом использовала этот метод и для обучения его музыке».
Канц и дальше продолжала заниматься разработкой музыкальных версий изучения речи и языка для больных детей. Ее методики сейчас с успехом используются в целом ряде учебно-воспитательных учреждений.
Мелани Мервис, британский специалист по речевой и языковой терапии, писала мне:
«Как-то мне пришлось работать с музыкально одаренным мальчиком, страдавшим аутизмом. У него были типичные речевые расстройства. Обычно ему приходилось долго обдумывать услышанное или несколько раз повторить вопрос, прежде чем начать на него отвечать. Однако я заметила, что если напевала вопрос, то он тут же пел мне ответ».
Еще одна родительница, Трейси Кинг, писала о своем сыне Шоне (ему теперь двадцать один год), страдавшем синдромом Аспергера. «Самым действенным видом лечения для него оказалась музыка. Она внушала ему цель и часто позволяла перебрасывать мосты через пропасти социального общения, которые было так трудно преодолевать. Средством связи с другими людьми для него является гитара и песни».