— Да что ты волнуешься? — спросил Орефьев. — Ну, не цапля, так не цапля.
— Но ты-то утверждаешь, что цапля!
— Мало ли что я утверждаю.
— То есть ты не уверен?
— Да нет, почему? Цапля, я же вижу.
— Твою-то мать! — выразился Аркадий. — Я вот сейчас приеду — и я не знаю, что я с тобой сделаю!
— Приезжай, убедишься!
— На дешевые розыгрыши не поддаюсь! — совсем разозлился Аркадий и бросил трубку. Но через минуту сам позвонил.
— Слушай, зачем тебе это надо? Про каких-то цапель придумывает! Ты не свихнулся там совсем?
— Я не придумываю. Я не виноват, что она напротив сидит. На трубе.
— Идиот! — закричал Аркадий и опять бросил трубку. И опять позвонил.
— Ладно, — сказал он. — Не будем по пустякам. Я, действительно, может заеду как-нибудь. Тебе ничего не надо?
Орефьев прекрасно его понял. Проявлением доброты Аркадий хочет выторговать себе спокойствие. Он как бы говорит: видишь, я с тобой по-человечески, будь же и ты человеком, скажи, что нет никакой цапли. Но Орефьев испытал странное маленькое наслаждение оттого, что может быть немилосердным, как все нормальные люди.
— Спасибо, Аркаша, у меня все есть. Разве что подзорную трубу или бинокль, чтобы цаплю рассмотреть!
— Ну, ты дурак, ну и дурак же ты! — закричал Аркадий чуть не со слезами. — Кому ты сказки рассказываешь? Я профессионал! Я этими вопросами всю жизнь занимаюсь! Ни одной цапли в нашем городе и в наших местах не было никогда — и не будет! Понял меня? Думаешь, ты больной и тебе все можно? Я сам загибаюсь, между прочим, еще неизвестно, кто кого на свои похороны позовет! И все, не звони мне больше!
Орефьев посидел, задумчиво подумал, улыбаясь, и пошел к окну.
Сел и стал смотреть на белого голубя. Потому что это был голубь. Белый голубь. Это Орефьев понял буквально через мгновенье после того, как ему показалось, что это цапля. Показалось спросонья, из-за тумана и плохого зрения, из-за того, что на фоне белесого неба голубь показался каким-то вытянутым и длинноклювым.
С одной стороны, Орефьев, получается, придумал цаплю, сыграл в то, чего нет. Но с другой, если он верил в цаплю хоть немного, значит, она была, вот эту цаплю он и защищал, за нее он и бился в телефонных разговорах, пережив несколько по-настоящему бурных и жизнедеятельных минут.
К тому же, если уж возникла мысль о цапле на трубе городского дома, то почему бы не возникнуть и самой цапле? Что в этом невероятного?
Значит, может стать вероятным и другое невероятное.
То есть, в сущности, всё.
РАССУЖДЕНИЯ ЛАГАРПОВА
1 ПРИЧИНА, по которой я должен жить: я нужен своему сыну Мите. Ему 23 года, он закончил технологический институт и пока не может найти достойной работы. Ему нужен мой совет, мое ободряющее слово, моя материальная иногда помощь. Я должен жить для него.
1 ОПРОВЕРЖЕНИЕ. Но Митя мой некрасив. Вы скажете: при чем тут это? Очень просто. Митя не нравится девушкам и женщинам, а природа требует своего. Я имею основания предполагать, что он прибегает к продажной любви. У него есть друг Петр, бессовестный сын богатых родителей, и он угощает Митю женщинами. Поэтому, несмотря на любовь ко мне, Мите гораздо важнее та квартира, в которой я живу и которая освободится, когда я умру. Он начнет предоставлять свою квартиру своим друзьям для оргий и за это будет участвовать в них. Мите, несомненно, лучше, если я умру.
1 ОПРОВЕРЖЕНИЕ ОПРОВЕРЖЕНИЯ. Но это «лучше» субъективно. Объективно же отсутствие денег и квартиры является сдерживающим фактором для Мити, он тем самым подвергается меньшему риску заболеть сифилисом или, упаси Бог, СПИДом, следовательно, будучи скромно обеспеченным и занимая эту самую квартиру, я просто спасаю его. А там, глядишь, найдется девушка, которая оценит его замечательный ум и его прекрасную душу (а она прекрасна, говорю не по отцовскому чувству, а по справедливости) — и Митя будет счастлив, и вот тогда-то он, возможно, скажет мне: «Отец, как хорошо, что ты не умер тогда, когда мне этого хотелось! Ты спас меня!» И мы обнимемся крепко, по-мужски, сознавая высокую справедливость естественного хода вещей.