102 В завершение, я хотел бы привести еще один документ, кото рый, как мне кажется, имеет отношение к контексту повестования. Им является история о "дочери" Майстера Экхарта:
В доминиканский конвент пришла девушка и спросила Майстера Экхарта. Привратник спросил, Как мне вас представить? Она ответила, Я не знаю. Почему вы не знаете?, спросил он. Потому что, сказала она, Я — не дева и не невеста, не мужчина, не жена и не вдова, не госпожа, не господин, не служанка и не рабыня. Привратник пошел к Майстеру Экхарту. Выйдите, сказал он, к самому странному существу, о котором мне когда-либо приходилось слышать, высуньте свою голову и спросите, Кто меня спрашивает, и позвольте мне пойти вместе с вами. Так он и сделал. Она сказала ему то же самое, что сказала привратнику. Тогда он молвил, Дитя мое, у тебя острый язык, прошу тебя, скажи, что ты имеешь ввиду? Если бы я была девой, ответила она, я была бы абсолютно невинна; если бы я была невестой, я бы е время носила в своей душе вечное слово; если бы я была мужчи-эи, я должна была бы исправлять свои промахи; если бы я была ной, я должна была бы хранить верность мужу. Если бы я была вдовой, я должна была бы вечно помнить о своей единственной любви; если бы я была госпожой, ко мне должны были бы относиться страхом и уважением; если бы я была служанкой, я смиреннослужила бы Богу и всем созданиям; и если бы я была рабыней, то я тяжело быработала, самым покорным образом служа своему господину.Я — ни одна из всех этих вещей, и я то одна, то другая из них. Мастер пошел и сказал своим ученикам, Я думаю, что слушал самого совершенно человека из тех, с кем мне когда-либо приходилось встречаться[520].
103 Эта история более чем на двести лет старше самого первого упоминания о надписи Aelia и, стало быть, если здесь и имеет место какое-то литературное влияние вообще, то оно может исходить от Мэтью де Вендома, что мне представляется таким же маловероятным, как то, что видение Майстером Экхартом "обнаженного мальчика" порождено классическим puer aeternus[521]. В обоих случаях мы имеем дело со значительным архетипом: в первом — с архетипом божественной девы (анима), во втором --с архетипом божественного ребенка (самость)[522] Как мы знаем, эти первичные образы могут совершенно спонтанно возникнуть где угодно и когда угодно, безо всякой связи с внешней традицией. Вышеприведенная история может быть и провидческим слухом, и фантазией Майстера Экхарта или кого-нибудь из его учеников. Для реального события она слишком уж необычная. Но реальность, время от времени, является такой же архетипической, как человеческая фантазия, и похоже на то, что душа периодически "выдумывает вещи за пределами тела"[523], где они вступают в игру, подобно тому, как они это делают в наших сновидениях.
III. ПЕРСОНИФИКАЦИЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ
1. ВВЕДЕНИЕ
104 Усилия алхимика по соединению противоположностей достигают кульминации в "химическом браке", высшем акте единения, в котором работа достигает своего завершения. Даже после преодоления вражды четырех элементов, еще остается последнее и наиболее грозное препятствие, которое алхимики очень точно определили, как отношения между мужчиной и женщиной. Мы склонны воспринимать эти отношения прежде всего как силу любви, как страсть, которая сводит вместе два противоположных полюса, и забываем, что такое яростное притяжение нужно только тогда, когда равносильное сопротивление удерживает их в разъединенном состоянии. Хотя вражда "была положена" между змеем и женщиной (Книга Бытия 3:15), это проклятие, тем не менее, пало на все отношения между полами. Еве было сказано: "...умножу... к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою" (Быт. 3:16). И Адаму было сказано: "...проклята земля за тебя... за то, что ты послушал голоса жены твоей" (Быт. 3:17). Между ними лежит первичная вина, прерванное состояние вражды, что кажется неразумным только нашему рациональному уму, но не нашей психической природе. Наш разум часто подвергается слишком сильному воздействию чисто физических соображений, так что единение полов представляется ему единственной разумной вещью, а жажда этого единения — наиболее разумным инстинктом. Но если мы воспринимаем природу в высшем смысле, как совокупность всех феноменов, то физическое является всего лишь одним из ее аспектов, а другим является "пневматическое" или духовное. Первое всегда рассматривалось, как женское, второе — как мужское. Целью первого является единение, целью второго — разделение. Поскольку наш современный разум переоценивает физическое, то ему нехватает духовной ориентации, то есть пневмы. Похоже, что алхимики имели об этом некоторое представление, потому что, в противном случае, их не заинтересовал бы этот странный миф о стране Морского Царя, в которой лишь подобное сходится с подобным, а земля не плодоносит. То явно было царство невинной дружбы, что-то вроде рая или золотого века, положить конец которому с помощью доброго совета "философы", представители физического, посчитали своим долгом. Но то, что произошло, ни в коей мере не было естественным единением полов; наоборот, то было "царственное" кровосмешение, которое немедленно привело к заключению в тюрьму и смерти, после чего только и было восстановлено плодородие почвы. Как притча, это миф определенно двусмысленен; как и всю алхимию, его можно понимать, как духовно, так и физически, "tarn moralis quam chymica"[524]. Физической целью алхимии было золото, панацея, эликсир жизни; духовной — новое рождение духовного света из тьмы Физис: исцеляющее самопознание и освобождение духовного тела от разложения плоти.
523
"Desulphure",