Значит, сидим мы на бревне, говорим — подошла к нам Митриха. Злая. И начала: «О, где ни таскалась, а цела… Корову-то мою, слышишь, загубила?! Мужик, может, забрал — есть же что-то надо в лесу. Небось ораву всю сохранила свою…» — «Так и моей коровы нету…» — говорю я. «Можешь не заботиться — она в моем хлеву. Я забрала взамен своей… А что ж, коли мою сгубила, то свою мне отдай! А как ты думала?! Вот так!»
Мне обидно стало. Сухой комок подкатился к горлу, душит — вздохнуть не могу. «Ну и бери… Бери, змеища черная, бери…» — говорю, а сама стараюсь не заплакать, сдерживаю себя. Хоть бы уж корова была, а то вымя — с кулачок. Да и молоко совсем постное; коли и можно получить сметану, то не больше ложечки, а так все простокваша…
Правда, Митриха опомнилась: подержала Буреню мою дён пять да и выпустила. Встретила меня на улице и говорит: «На что мне дохлятина твоя… Я вот одно знаю: ежели бы немцы забирали при мне корову, то я потребовала бы от них бумажку. Сейчас бы вот показала б ее заходящим, и они не трясли б мои тряпки, не рылись в доме. А так — как налетят, все перероют, перещупают, а приглянется что — заберут…»
Как раз Лаврен подошел и все это слышал. А тут мимо нас обоз немецкий валит. Едут на конях: сидят бабы молодые — шлюхи, и немцы при кокардах в обнимку с ними, пьяные. Так Лаврен молчал-молчал, да и сказал Митрихе: «Что, Грунька, хотела бы, чтоб подонки эти тебе бумажку выписали? Они могут: пальнет который из автомата — и сразу все забудешь… Вот будет бумажка! Поверь уж мне, я знаю их ласку, испытал… Одно меня удивляет, как это они проминули тебя, дурь из твоей башки не вышибли? — Лаврен боязливо покосился на удаляющиеся подводы и уже громче сказал: — А коли нравится тебе отребье это, то собирай скорее транты[7] свои да шпарь, пока не поздно, за ними…»
Потом Малинин долго рассказывал матери о своей семье, о себе… Мне, правда, очень хотелось спать, но я держался, пересиливал сон — не терял нити рассказа Малинина. И уж знал, что во время войны он был стрелком-радистом и ранило его в самолете…
Спали мы не больше трех часов — поднял и меня, и Малинина, и Петьку, конечно, отец. Первого разбудил меня. Я, скрючившись, спал в кабине, подложив под голову ватник.
Сборы наши было недолгими. Все необходимое снаряжение положили в кузов еще вчера. Там же был новенький брезент и палатка, которые и должны укрывать нас от летних дождей и знобких луговых ночей.
ПЕРЕГРУЖЕННЫЙ КОВЧЕГ
Отец уговорил Малинина заехать в Красную Слободу к леснику Ивану Сомову. Мы хорошо знали этого человека, дружили с ним и даже время от времени хаживали вместе на охоту. У Сомова была собака Джульбарс. И отца вдруг осенила мысль: заполучить эту собаку себе. В том, что Джульбарс пойдет за бобром, сомнений не было: поначалу он часто пробовал раскапывать бобровые норы, но тогда его старания никем не поощрялись, и он скоро охладел к бобрам. Беспокоило отца одно только, что слишком уж вымахал Джульбарс — вряд ли вместится в бобровую нору.
Сомов, как мы и ожидали, дал согласие и на лодку, и на собаку и сам охотно принял предложение ловить с нами бобров. А это значило: в нашей бригаде будет отменный гребец, своя лодка и если не подведет Джульбарс, то и собака. Сомов к тому же хорошо знал в лугах все озера, где издавна живут бобры. Да и в Проне чуть ли не каждое бобровое семейство у него на примете было.
Малинин, как только разгрузились у Сомова на дворе, отправил машину в Чериков — она нужна там для обслуживания базы. Сомов ушел в лесничество. Он признался нам, что и сам уже не помнит, когда был в отпуску, потому и надеялся, что ему не откажут.
Джульбарс слушался отца. У него, наверно, уже выработался такой рефлекс: если только этот безрукий человек появляется во дворе его хозяина, то обязательно быть хорошей увлекательной охоте. И теперь Джульбарс, веселый и послушный, так и стремится к нам, ластится и прислуживает — не подпускает чужих к лодке, дополна загруженной ловушками.