Хилгард посмотрел на нее несчастными глазами и лишь после долгой паузы наконец произнес:
— Согласен.
— Пока ты добирался домой, мне позвонила Джудит,— сказала Силия.— Мы разговаривали минут двадцать... Тед, бедный мой...
— Все будет в порядке. Нужно только время.
— Она сказала, что эти амнезии и подобные заблуждения чрезвычайно редки. Твой случай попадет в учебники.
— Замечательно. Но мне будет очень нужна твоя помощь, Силия.
— Все, что смогу.
— Я совершенно пуст. Я не знаю, кто наши друзья, не знаю своей работы, не знаю даже, кто ты. Это стерто начисто, и мне придется все воссоздавать. Джудит поможет, насколько это в ее силах, но основная ежедневная и даже ежечасная работа достанется тебе.
— Я готова.
— Тогда мы начнем все заново. И с самого начала. Сегодня мы обедаем в одном из наших любимых ресторанов — тебе придется рассказать мне, что это за ресторан,— и пьем их лучшее вино, а может быть, возьмем бутылочку-другую шампанского. Затем вернемся домой. Мы будем как самые настоящие молодожены, Силия. Хорошо?
— Конечно,— мягко ответила она.
— А завтра начнется настоящая работа. Будем приучать меня к реальному миру.
— Все вернется, Тед. Не беспокойся. Я помогу тебе всем, чем смогу. Я люблю тебя, Тед. Что бы там с тобой ни случилось, я по-прежнему люблю тебя.
Хилгард кивнул и взял ее руки в свои. Неуверенно, с чувством вины и замиранием сердца одновременно, он заставил себя произнести слова, которые стали теперь единственным его спасением, единственной опорой на неизведанном берегу нового континента.
— И я люблю тебя, Силия,— сказал он незнакомке, которая была его женой.
Не такие, как все
© Перевод А. Орлова
Лучшего дня ранним летом в Сараево и не пожелаешь: воздух искрится, крепкий ветер с гор насыщен пряными ароматами, белоснежные фасады особняков сияют в лучах утреннего солнца. Очарованный красотой города, Рейхенбах бодро шагал по булыжной мостовой в сторону набережной. До десяти часов тридцати минут оставалось совсем немного.
На набережной стояла толпа горожан-боснийцев, молчаливая и угрюмая. На каждом фонарном столбе и на каждом балконе развевались черно-желтые знамена империи Габсбургов. Очень скоро эрцгерцог Франц-Фердинанд, племянник и наследник царствующего императора, проедет здесь в открытом автомобиле со своей супругой. Нехорошо, опасно ему появляться здесь среди недовольных граждан.
Толпа вяло зашевелилась и заворчала. Как жаркое в духовке, подумал Рейхенбах. Ждут своего будущего монарха — безрадостно, по обязанности. И кипят при этом революционными страстями.
Рейхенбах внимательно высматривал темноволосых юношей с горящими глазами убийц, но поблизости таких не было. Заскучав, он отвлекся на великолепный вид: подножия холмов, густо поросших кипарисами, старые деревянные дома и турецкие мечети в окружении стройных минаретов. Вновь глянул на реку и народ, рассеянно...
«Кто эта женщина?»
В десяти метрах слева, прямо у фасада Австро-Венгерского банка. Он заметил ее только сейчас.
Каштановые волосы, высокий рост, поразительная внешность и сила духа, взгляд, светящий подобно маяку над толпой простолюдинов. О, она того же сорта, что и он! Нет никаких сомнений. Рейхенбах пришел сюда в одиночку, не сомневаясь, что подходящий спутник обязательно найдется. Так и вышло.
Он подошел поближе.
Узнав своего, женщина встретила Рейхенбаха кивком и улыбкой.
— Только что прибыли? — спросил он по-немецки.
— Три дня назад,— ответила незнакомка по-сербски.
— Как же я вас раньше мог не заметить? — Рейхенбах без заминки перешел на другой язык.
— Не туда смотрели. Я вас сразу увидела. С утра здесь?
— Да, пятнадцать минут уже.
— И как, нравится?
— Очень. Такое живописное место! Прямо средневековая фантазия. Время тут не движется.
— Время нигде не движется.— С озорным блеском в глазах она перешла на английский.
Улыбнувшись, Рейхенбах ответил на том же языке:
— Понимаю. Кажется, и вы меня понимаете. Прелестная архитектура, красивая река, народные костюмы... С такого дивного места начнется такая ужасная война.
— Да, ирония судьбы. Путешествуя, мы гоняемся за этой иронией, n’est се pas?[24]
— Vraiment[25].
Они уже стояли вплотную друг к другу. Рейхенбах чувствовал, как между ними пульсирует почти осязаемый поток энергии.