— Да кто ж он таков? — с доброй улыбкой спросила у ней Аграфена Петровна. — Ты мне пока еще не сказала.
— Да тот…— тихо, чуть слышно промолвила Дуня, склонясь на плечо сердечного друга.
— Какой тот?
— Да тот… В Комарове-то… Помнишь, — прошептала Дуня и залилась слезами.
— Петр Степаныч?
— Ну да, — шепнула Дуня и, вскинув ясными очами улыбнулась светлой, радостной улыбкой.
А между тем столбом пылит дорога и гремят мосты под тройкой быстрых звонкокопытных коней. Мчится Петр Степаныч по Керженским лесам.
Глава четырнадцатая
На ловецких ватагах, на волжских караванах, по пристаням, по конторам немало по найму служило народа у Марка Данилыча. Держал он наймитов[160] в страхе и послушанье, праздного слова никто перед ним молвить не смел. Всегда угрюм и молчалив, редко говаривал он с подначальными, и то завсегда рывком да с ругней. Кончая брань, вздыхал он глубоко и вполголоса богу жалобился, набожно приговаривая: «Ох, господи, царю небесный, прости наши великие согрешения!..» А чуть что не по нем — зарычит, аки зверь, обругает на чем свет стоит, а найдет недобрый час — и тычком наградит.
Безответно терпели подначальные от крутонравого хозяина, лебезили перед ним, угодничали, лезли на глаза, чтобы чем-нибудь прислужиться. Знал наемный люд, что так поступать вперед пригодится. Смолокуров платил хорошо, гораздо больше других старых рыбников, расчеты давал верные, безобидные и, опричь того, раза по три в году награды и подарки жаловал, глядя по усердию. Мелких людей: ловцов, бурлаков и других временных каждый раз обсчитать норовил хоть на малость, но с приказчиками и с годовыми рабочими дела вел начистоту.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не было ни одного человека, кто бы любил по душе Марка Данилыча, кто бы, как за свое, стоял за добро его, кто бы рад был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное было дело, не любовное, а корыстное, денежное. Одного только приказчика Марко Данилыч особливо жаловал, одного его отличал он от других подначальных. Лет уж двадцать служил тот приказчик ему, и не то чтобы пальцем тронуть, обидного слова никогда Смолокуров ему не говаривал. Был тот приказчик смел и отважен, был бранчив, забиячлив и груб.
С кем ни свяжется, с первых же слов норовит обругать, а не то зачнет язвить человека и на смех его поднимать, попрекать и делом и небылью. С хозяином зачнет говорить, и то бы ему в каждое слово щетинку всучить, иной раз ругнет даже его, но Марко Данилыч на то никогда ни полслова. Самый вздорный, самый сварливый был человек, у хозяина висел на ушке, и всех перед ним обносил, чернил, облыгал, оговаривал. И за то его ненавидели, а боялись чуть ли не пуще, чем самого Марка Данилыча. А когда полезно было ему смиренником прикинуться, напускал на себя такое смиренство, что хоть в святцы пиши его между преподобными. Не было у него никакой особой части на отчете, его дело было присматривать, нет ли где какого изъяна аль непорядка, и, ежели что случится, о том хозяину немедля докладывать. Кроме того, «хитрые дела» ему поручались, и он мастерски их обделывал.
Поддеть ли кого половчее, провести ли простачка поискусней, туману ль кому в глаза подпустить, Марко Данилыч, бывало, его за бока, а сам будто в сторонке, ничего будто не знает, ничего не ведает. Рад был приказчик таким порученьям, любил похвастать хитрым своим разумом, повеличаться ловкой находчивостью, похвалиться уменьем всякого человека в дураки посадить, да потом еще вдоволь насмеяться над его оплошкой и недогадкою.
На брань, на попреки обманутого только, бывало, хихикает да его же корит: «А кто тебе, умному человеку, говорит, велел от нас, дураков, гнилой товар принимать? Кто тебе указывал на торгу глаза врозь распускать?.. Коли ты умный человек называешься, так, когда берешь, чванься, а взял, так кланяйся».
И не было тому приказчику другого имени как «Прожженный». А крещеное имя было ему Корней Евстигнеев. Был он тот самый человек, что когда-то в молодых еще годах из Астрахани пешком пришел, принес Марку Данилычу известие о погибели его брата на льдинах Каспийского моря. С той поры и стал он в приближенье у хозяина.
Восстав от сна на другой день после катанья в косной, Марко Данилыч послал за Корнеем Прожженным. Тот не замедлил.
Размашисто помолясь на иконы и молча поклонясь хозяину, стал он у стола и, опершись на него рукой, спросил:
— Посылали за мной?
— Да, Евстигнеич, — сказал Марко Данилыч. — Дельце есть, для того и позвал.
— Знамо, что за делом. За бездельем-то бегать сапогов не напасешься, — пробурчал Прожженный и, подняв голову, стал потолок оглядывать.
— Тебе сегодня же поутру надо в путь-дорогу, — молвил ему Марко Данилыч.
— Куда?
— В Царицын.
— За коим лешим? По арбузы аль по горчицу? Новы торги, видно, заводить охота пришла, — насмешливо молвил Корней.
— Володерова знаешь? — спросил Смолокуров.
— Как не знать! Первый вор и мошенник, — слегка усмехнулся Прожженный.
— К нему, — сказал Марко Данилыч.
— Видно, почты не стало и штафеты[161] гонять перестали? — сердито проворчал Корней.
— Дело не в письме, а в твоем уменье, — молвил Смолокуров.
— Что за нужда наскорь приспела? — хмурясь, Прожженный спросил. — Володерова поучить аль другого кого объемелить?[162]. Ежель Володерова, так его не вдруг обкузьмишь[163]. Сам огонь и воду прошел.
— Он будет тебе на подмогу, — молвил Марко Данилыч.
— Смерть не люблю!.. — с сердцем, отрывисто вскликнул Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть не могу, ежели мне кто в моих делах помогает. От помощников пособи мало, а пакостей вдоволь. Кажись бы, мне и не учиться стать хитрые дела одной своей башкой облаживать?..
— А ты так поверни, чтобы Володерову и на разум не пришло, что он под твою дудку пляшет, — молвил Марко Данилыч.
— Вот это дело — важнец!.. — тряхнув головой, радостно вскликнул Прожженный. — Вокруг такой статьи не грех поработать… Что за дельце такое?
— Меркулова знаешь? — понизив голос, спросил Марко Данилыч.
— Видать не видал, а слыхом немало слыхал, — отвечал Корней. — Говорят, парень не больно удатный, прямо сказать, простофиля.
— Его-то и надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело какое. Теперь у него под Царицыным три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы цены на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
— Чего тут не понять? Не хитрость какая! — с усмешкою молвил Корней. — На кривых, значит, надобно его объехать? Это мы можем. Володеров-от при чем же тут будет?
— Больше бы веры Меркулов дал. Пишу я Володерову — остановил бы мою баржу с тюленем, как пойдет мимо Царицына, и весь бы товар хоть в воду покидал, ежель не явится покупателя, а баржу бы в Астрахань обратил, — сказал Смолокуров.
— Кака баржа? Давно все выбежали, — молвил на то Прожженный.
— Та баржа еще не рублена, да и тюлень не ловлен. Писано ради отвода, — улыбаясь, промолвил Марко Данилыч. — Нешто не понял?
— Мекаем, — мотнув головой, ответил Корней Евстигнеев. — Еще что будет приказу?
— Доронину, Зиновью Алексеичу, на продажу тюленя Меркулов доверенность дал, — продолжал Марко Данилыч. — Давал я ему по рублю двадцати; отписал он про то Меркулову да с моих же слов известил его, что выше той цены нечего ждать. Написать-то Доронин написал, а дела кончать не хочет, — дождусь, говорит, какое от Меркулова будет решенье. Вечор нарочного послал к нему. Как только ты отдашь мое письмо Володерову, он тотчас его Меркулову покажет, они ведь приятели. Тогда Меркулов тотчас же вышлет согласье на продажу. Сам-от ему ты не больно на глаза суйся, сомненья не подай. Пробудешь в Царицыно день и тогда с богом на Низ. И говори всем: у меня, мол, дело спешное: велено баржу опростать и с пути, где ни встречу, ее воротить.
160
Начиная от Тверской губернии по Заволжью употребляется слово наймак, а по Горному Поволжью до устья Суры — наймит. И то и другое означает наемник.