Выпили. Махмет Бактемирыч пододвинул к гостю тарелку с кабартмой, говоря:
– Кусай, кусай. Караша.
– А нешто можно это тебе употреблять, Махметушка? – с усмешкой молвил Марко Данилыч, показывая на водку. – Кажись бы, по вашему татарскому закону не следовало.
– Закон вина не велит, – сказал бай, так прищурившись, что совсем не стало видно узеньких глазок его. – Вино не велит; арыш-маи можна. Вот тебе чай, кусай, караша, три рубля фунт.
Принялся за чай Марко Данилыч, а Субханкулов, развалясь на подушках, сказал ему:
– Калякай, Марка Данылыш, калякай!
Откашлянулся Марко Данилыч и стал рассказывать про свое дело, но не сразу заговорил о полонянике, а издалека повел разговор.
– В Оренбурге проживаешь? – спросил он.
– Аранбург, так – Аранбург, – отвечал бай. – Перва гильдя купса, три мендаль на шея, – с важностью отвечал татарин.
– А торговлю, слыхал я, в степях больше ведешь? – продолжал Марко Данилыч.
– Киргизка степа торгум, Бухара торгум, Кокан торгум, Хива торгум, везде торгум, – с важностью молвил татарин и, подвигая Марку Данилычу тарелку с куштыли, ласково промолвил: – Кусай куштыли, Марка Данылыш, – болна караша.
– Так впрямь и в Хиве торгуешь? – сказал Смолокуров. – Далеко, слышь, это Хиванско-то царство.
– Далека, болна далека, – отвечал бай. – С Макар на Астрахань дорога знашь?
– Как не знать? Хорошо знаю, – сказал Марко Данилыч.
– Два дорога, три дорога, четыре дорога – Хива, – сказал Субханкулов, пригибая палец за пальцем правой руки.
– Ой-ой, какая даль! – покачав головой, отозвался Марко Данилыч. – А правду ль говорят, Махметушка, что в Хивинском царстве наши русские полоняники есть?
– Минога ест, очинна минога на Хива русска кул[695], довольна минога ест, – сказал Субханкулов.
– Что ж? Так им и нет возвороту? – спросил Марко Данилыч.
– Не можна… Ни-ни! – жмуря глаза и тряся головой, сказал Субханкулов. – Кул бегял – бай ловил, кулу – так.
И, чтоб пояснить Марку Данилычу, что значит «так», стукнул себя по затылку ребром ручной кисти.
– А выкупить можно? – немного помолчав, спросил Марко Данилыч.
– Можна, очинна можна, – отвечал Субханкулов. – Я болна много купал, очинна доволна. Наш ампаратар золоту мендаль с парсуной[696] давал, красна лента на шея. Гляди!
И, вынув из шкапчика золотую медаль на аннинской ленте, показал ее Марку Данилычу.
– А как цена за русского полоняника? – спросил Марко Данилыч, разглядывая медаль и не поднимая глаз на Субханкулова.
– Разна цена – болша быват, мала быват, – ответил Субханкулов. – Караша кул – миног деньга, худа кул – мала деньга.
– У меня бы до тебя была просьбица, Махметушка, хотелось бы мне одного полоняника высвободить из Хивы… Не возьмешься ли?
– Можна, болна можна, – сказал бай, и узенькие его глазки, чуя добычу, вспыхнули. – А ты куштаначи[697] кусай, Марка Данылыш, кусай – вот себе баурсак, кусай – караша. Друга рюмка арыш-маи кусай!..
И, налив две рюмки водки, одну сам хлопнул на лоб, а другую подал Марку Данилычу.
– Видишь ли, Махметушка, надо мне некоего полоняника высвободить, – выпивши водки и закусив вкусной кабартмой, молвил Марко Данилыч. – Годов двадцать пять, как он в полон попал. А живет, слышь, теперь у самого хивинского царя во дворце. Можно ль его оттуда высвободить?
– Можна, болна можна, – отвечал Субханкулов. – Только дорога кул. Хан дорога за кула брал, очинна дорога.
– А не случалось ли тебе, Махметушка, у ихнего царя полоняников выкупать? – спросил Марко Данилыч.
– Купал, многа купал русска кула… Купал у мяхтяра, купал у куш-бека[698], у хана купал, – подняв самодовольно голову, отвечал Субханкулов. – А ты кусай баурсак, Марка Данилыш, – болна караша баурсак, сладка.
– А что б ты взял с меня, Махметушка, чтоб того полоняника высвободить? – спросил Марко Данилыч. – Человек он уж старый, моих этак лет, ни на каку работу стал негоден, задаром только царский хлеб ест. Ежели бы царь-от хивинский и даром его отпустил, изъяну его казне не будет, потому зачем же понапрасну поить-кормить человека? Какая, по-твоему, Махметушка, тому старому полонянику будет цена?
– Тысяча тилле и болше тысячи тилле хан за кула брал… Давай пять тысяч рублев хану, тысячу мне!.. Шесть тысяч цалкова, Марка Данылыш.
– Что ты, Махметушка? В уме ли, почтенный? – вскликнул Марко Данилыч. Хоть и думал он, что бай заломит непомерную цену, но никак не ожидал такого запроса. – Эк, какое слово ты сказал, Махмет Бактемирыч!.. Ведь этот кул и смолоду-то ста рублей не стоил, а ты вдруг его, старого старика, ни на какую работу негодного, в шесть тысяч целковых ценишь!.. Ай-ай, нехорошо, Махметушка, ай-ай, больно стыдно!..