Хорошо, что они едут кругом, — а лучше всего до самой темноты и вовсе не вылезать из повозки. В лесу так тихо и тепло. И внезапно Курту пришло в голову, что в действительности-то он совсем не стремится как можно скорее вернуться в Танненгофский замок, в родное гнездо, с чем у виттенбергских друзей в первую очередь связывались воспоминания о родине, навевавшие тоску по ней. Ничего особенно плохого в детстве там не доводилось претерпевать, но, видимо, ничто там и не было озарено тем светом, который и впоследствии не меркнет, не было там и ярких переживаний, которые потом всю жизнь волнуют кровь. Он представил себе сумрачные угрюмые комнаты, с одной стороны замка топь, а с другой — груды старых развалин, где, по рассказам крестьян, проживал сам змеиный царь. И в те времена лучше всего было на воле, в лугах и в лесу. Разве это не тот самый ельник, по которому он так часто бродил, выискивая гнезда дроздов и собирая пестро-красные мухоморы. А кто же это водил его здесь с корзинкой, надетой на руку, и рассказывал старые сказки про оборотней и псоглавцев? Сквозь редкие просветы между стволами сверкнуло солнышко. Курту показалось, что сейчас не тихий час заката, а раннее утро, что впереди еще целый день, много приятных часов.
— Послушай, Кришьян, а как старая Лавиза поживает?
— Хорошо, барин. А что этим бабам делается? Свой угол есть, кусок хлеба есть, чего же еще надобно?
Лавиза да этот кучер и были его старыми друзьями. И этот еловый лес — хоть он и стал каким-то чужим. Да, и ельники ему в Танненгофе принадлежат. Есть ли в Лифляндии такие деревья, которые не растут в его лесах? Ему не терпелось обежать, облететь все свои владения, которые он приехал оберегать и отстаивать. Он снова дотронулся до кучера.
— Не гони так, времени у нас хватит, я все хочу хорошенько осмотреть.
Кучер с улыбкой кивнул головой.
— В родных местах все лучше, чем в чужих краях, уж как они там ни хороши. Правда, барин?
— Верно, Кришьян. Самая прекрасная земля на свете — родина.
Там и сям в ельнике проглядывали небольшие прогалины. Пожелтевшие от смолы пни завалены кучами хвои и неразделанными верхушками. Недавняя порубка.
— Зачем здесь так много рубили, Кришьян?
— Здесь? Бревна для нового замка. Это еще что! Вот там дальше к прицерковному краю целая росчисть под хозяйство выйдет. Оттуда лиственский барин на десяти лошадях всю зиму возил.
Курт нахмурился. Лиственский барин… И об этом Холгрен ему ни словом не обмолвился. Нечего сказать, хорошие дела здесь в хозяйстве вскрываются… Но он сразу же отогнал недовольство: пусть на сегодняшний вечер остается только радость и благодушие. Разве в Танненгофе мало лесов?
Луговая дорога и впрямь гладкая, что доска. Вновь вспомнились лиственские возчики с кирпичом, но он снова изменил ход мысли. Трава на лугах перестояла и вроде полегла, ближе к имению высится длинный ряд стогов. Вон и здесь уже немного скошено, в копны сложено, да и в валах оставлено. После вчерашнего дождя крепко пахло сеном, таволгой и лозняком. Курт закрыл глаза и вдохнул полной грудью.
Ровная дорога кончилась, повозка затряслась по глубоким рытвинам. Курт взглянул. Чей-то хуторок с кузней при дороге. На самой середине двора растет седая береза с поникшими ветвями. Старые строеньица хорошо облажены, чистые и светлые, с краю овина цветничок с ноготками и синими кустиками царь-зелья. Да, примерно вот таким Курт и представлял себе двор своих крестьян — на душе еще больше потеплело. У опушки что-то дымилось, видно, жгли порубку. Но не успел расспросить — внимание привлекло другое. Дальше сквозь прогалины в чернолозе виднелись дома побольше, оттуда только что высыпала толпа и повалила впереди повозки в сторону имения. Строения и двор убраны зеленью, точно в какой-то праздник, точно в Янов день. «Ого, — подумал Курт, — мои крестьяне живут совсем неплохо». Кришьян сам поспешил с объяснением.
— Это Бриедисы, там сегодня свадьбу играют. А теперь, видать, торопятся к почестным воротам встречать господина барона.
Свадебщики большой толпой сгрудились по обочинам. Только один не поспел за остальными — странное существо двигалось, согнув туловище почти под прямым углом, опираясь на короткую толстую клюку. Сразу видно, что это очень старый человек — лицо желтое, словно его долго опаляло огнем, и потому злое. Старик этот сделал вид, что не заметил едущих, не снял шапки и не поздоровался, хотя Кришьян кашлянул и звонко щелкнул кнутом. Из прошлого смутно выплыло что-то зловещее и страшное. Но не оставалось времени ни вспомнить это, ни подумать о нем. Скрюченный старик остался позади, лошади быстрой рысью приближались к толпе и почестным воротам. Они состояли из двух столбов, сверху две перекладины и навесик в виде крыши — все это убрано зеленью, обвито гирляндами брусничника и ромашки. Между поперечинами неумелой рукой из красных цветов выложено: «Salve!»[13]. Курт невольно улыбнулся: значит, даже знаток латыни в Танненгофе есть! В его Танненгофе можно найти все, что угодно…